После третьего поцелуя - Брюс Ковилл

Чего же недоставало?

И вдруг я сообразила чего. Взвизгнув от боли и торжества, я выронила мачеху, рванула корсаж, раздирая алое подвенечное платье, и сдернула с себя опояску из рябиновых веточек.

Теперь ничто не мешало магической силе, и трансформация пошла своим чередом. И по мере того, как я превращалась в драконицу, моя мачеха-жаба корчилась на полу, увеличиваясь в размерах. Пока мы с ней в один голос завывали от боли, ее тело все вытягивалось, становясь прежним — человеческим.

В часовне стоял всеобщий крик, люди визжали и вопили, разбегаясь кто куда. И не только потому, что я была уж очень страшна. Просто вьющиеся кольца моего возвращенного тела быстро заполняли небольшую часовню, грозя совсем ее разнести. Церковные скамьи и так уже скользили по полу, с треском ломались, разлетались в щепки. Мой хвост метался туда и сюда, круша витражи.

Мне, впрочем, было все равно. Огонь и боль поглотили меня, и я менялась, менялась…

Вот моя мачеха приподнялась на четвереньки, потом вскочила, попыталась бежать… Моя голова на длинной шее метнулась следом, я схватила ее огромными челюстями…

И вдруг замерла.

С какой стати? Почему я остановилась, вместо того чтобы одним махом разорвать ее и проглотить? Неужели меня удержала клятва не причинять ей вреда, произнесенная в подземелье? Слово, связывающее дракона?..

Не исключено.

Я, однако, предпочитаю думать, что в тот миг меня посетило драконье ясновидение. Я отчетливо поняла: если убью ее, это не станет концом черной сказки о предательстве, боли и смерти. В лучшем случае — концом главы. А потом все пойдет по заведенному кругу. Месть, война, злоба, смерть — и так во веки веков.

Я распахнула зубастую пасть и бросила на пол нагое женское тело. Она смотрела на меня снизу вверх, не двигаясь. И я с изумлением увидела у нее на глазах слезы.

— Мы хотели наказать не тебя, Мэй Маргрет, — сказала она. — Мы стремились покарать только твоего отца…

Я вскинула голову и заревела, выдохнув язык пламени такой чудовищной мощи, что крыша, выложенная сланцевыми плитками, просто перестала существовать. Вниз посыпались камни, но я прикрыла мачеху своим телом, а ему булыжники были нипочем.

Убедившись, что больше ей ничто не грозило, я рванулась в пролом, раскидала последние остатки крыши и взвилась в небо…

Теперь я провожу свои дни на Веретенном камне. Я часто размышляю об одной фразе, которую толстячок священник нередко повторял нам в часовне: «Грехи отцов падут на головы детям».

Мне никогда не нравилась эта строка, мне казалось, что справедливый Боженька не должен наказывать детей за прегрешения родителей… С тех пор я кое-что успела понять. Священный стих вовсе не имеет в виду деяния Божии, он лишь намекает на вековой закон мироздания. Верша зло, причиняя боль, ты тем самым порождаешь врага. И не просто врага. На тебя могут ополчиться все, кто любил пострадавшего от твоей руки человека.

Наш отец сотворил зло. А расплачиваться довелось Винду и мне.

Но в наших силах сделать так, чтобы все завершилось здесь и сейчас, не продлившись в грядущее. Моя мачеха исцелила шрамы на лице молодого короля. Теперь она — его советница. А поскольку у Винда никогда не будет детей, наследником провозгласили юного Уильяма. Так что когда мой брат завершит свои земные дни, дело обойдется без драки.

Ну а я что же?

Я стала хранительницей королевства.

Я присматриваю за побережьем.

Я зорко оглядываю леса и холмы.

Чтобы ни один враг не вторгся в наши пределы…

Но не только этим я занимаюсь. Я еще и слушаю. Я выслушиваю людей, которые доставляют мне новости. Я внимаю всему, что делается в стране.

Вот почему я большей частью сижу здесь, обвившись вокруг Веретенного камня и глядя то в море, то на просторы земли, которые я так люблю.

Я — хранительница своей страны.

И пока я жива, в ней не зародится новое зло.