«Если», 1992 № 05 - Кит Лаумер

Принято считать, что жизнь меняется быстрее наших представлений о ней — особенно наша жизнь в последние годы. Вероятно, это справедливо по отношению ко многим людям и даже целым социальным группам, и они — это постоянно демонстрируют под лозунгами и флагами своей молодости. Однако другие люди и социальные группы демонстрируют и обратное: их представления, оценки и критерии меняются быстрее, чем происходят реальные перемены в окружающей жизни.

Я это к тому, как изменялось у многих и, в частности, у меня восприятие культовых фильмов и книг, созданных при коммунистическом режиме. Поколения мальчишек надеялись, что Чапаев выплывет на следующем сеансе (что, впрочем, не мешало им, ставшим взрослыми, рассказывать о нем бесконечные анекдоты). Но уже многие из моих сверстников послевоенного поколения из фильма выбрали как наиболее эмоционально мощный эпизод атаку каппелевских офицеров, оценив их джентльменское мужество.

Лет в двадцать я случайно в очередной раз посмотрел «Ленин в 1918 году» и ужаснулся людоедским репликам главного героя, ни величия, ни романтики в фильме не заметив. Примерно в это же время, в начале шестидесятых, я перечитал «босяцкие» рассказы Горького, которые лет на пять раньше показались мне полностью созвучными: томительный байронизм, романтическое неприятие скучной, давящей жизни, ее уныния, постоянной платы несвободой, которую она требует за принятие человека в свое устройство. И вдруг — раздражение, даже отвращение к Челкашу, ко всем этим кудрявым бродягам, понимание, что все лучшее, достойное в жизни ими-то и разрушено, что они-то и есть смерть! Сунулся в «Как закалялась сталь» — и обнаружил истерического хулигана с диким почтением к оружию. Открыл «Петра Первого» — и заметил,

К тому времени, когда осуждение революционного насилия и люмпенской Психологии стало общим местом, оно, думаю, уже давно утвердилось в сознании большой части новой интеллигенции — несмотря на то, что она родилась и выросла в обществе, построенном на фундаменте насилия и люмпенства. Вероятно, причина не в индивидуальных прозрениях: скорее, дело в том, что, независимо от основ, общество, став стабильным, перестает подталкивать нормальных людей к романтике разрушения, в самом воздухе возникает нечто вроде вакцины против жестокости идеализма.

Впрочем, ключевое слово тут — нормальные. Потому что общеизвестно: именно в стабильных обществах постоянно появляются люди, на которых эта вакцина не действует, даже напротив — спокойная, созидательная жизнь продуцирует в них яд неприятия, подталкивает к обрыву, за которым в крови и грязи террора и разрушения им видится какой-то особый свет, чистота освобожденной души. что первым пунктом в каждом решении великого перестройщика идут казни, а уж потом все остальное…

Распознать в этом нашу родную «эх, дубинушку» не всегда легко, но, имея наш опыт, иммунитет, о котором я написал вначале, все- таки возможно.

Итак, вполне стандартная завязка. Некая сила (власть, иная цивилизация, суперкомпьютер, чуждый разум) создает на Земле (в отдельно взятой Америке, Англии, Дании, на другой планете, в космическом корабле) жесткую, отлично организованную и почти всемогущую систему существования. В этой системе люди (иные разумные существа, или машины, или души людей как развернутая метафора, или лишь внешне человекоподобные гуманоиды) живут, рожают новые поколения, работают, удовлетворяют свои материальные и нематериальные потребности (нищенски, довольно прилично, сверхроскошно, голодают, жиреют, тупеют, изощряют чистый интеллект), умирают — но все это внутри системы и по строго диктуемым ею правилам. Иногда проклятая система даже позволяет им побаловаться вольнодумством (например, некоторые голодают, когда все жиреют), но бдительно следит, чтобы практические последствия такого самостояния не вышли за рамки (предположим, голодающие, благодаря диктату, в конце концов от голода умирают). В атмосфере системы разлиты тоска, которой, конечно, одураченные системой граждане не чувствуют, несвобода, которой бедняги, не знавшие свободы, не замечают, и унижение достоинства, которого у них, раз они всем довольны, нет.

Но вот в этом царстве необходимости появляется герой. То, что он намерен проклятый старый мир насилья, незаметного для его обитателей, разрушить, сразу ясно по его предыстории. Как правило, это списанный (по возрасту, за недисциплинированность, за пьянство или все вместе) пилот звездолета (простой деревенский парень, взбунтовавшийся из-за сбоя в программе робот или другой вариант недоучившегося казанского студента). В жестокой (расслабляюще мягкой, абсолютно нейтральной) системе ему все противно: и гарантированное выживание граждан, и неукоснительность правил, и обязательность труда, и унифицированность развлечений. Одураченные режимом подданные пашут, как проклятые, заученно улыбаются пришельцу, идиотски довольны жизнью и даже не пытаются проявить свою свободу воли, ткнув, например, гвоздь в генератор.

Герой начинает действовать.

Прежде всего он пытается подбить на бунт кого-нибудь из местных (отверженных голодающих, сданных в металлолом роботов, от века живущую в пещерах расу). Однако до предела замороченные пропагандой бедняги посылают буревестника подальше, а некоторые подлецы даже пытаются сдать его законным властям. Поняв, что мирный путь развития революции, как и следовало ожидать, невозможен, товарищ переходит от разъяснительной работы среди трудящихся к прямому революционному действию.

Для начала он с особой принципиальностью мочит предателей, отступников и трусов. Тут, кстати, следует заметить, что герой носит, как правило, какое-нибудь простое, односложное имя: Билл, Ян, Рон или Кен, так что фамилия, допустим, Верховенский в стилистику просто не укладывается… Предателя он кончает сам традиционным способом: пулю в лоб (поскольку пули в затылок возможны только после взятия власти, в спокойной подвальной обстановке). Ну, заодно, конечно, гибнет и девушка (инопланетянка, симпатичная думающая машина или очаровательное человекоподобное, женственно зеленого цвета), которую мужественный борец уже полюбил, но жертвует ею во имя победы добра.

После этого свободный от всего личного вождь возглавляет восстание ржавых персональных компьютеров и в огне и грохоте уничтожает-таки сволочную антигуманную систему. Рушатся шестеренки, пылают энергетические базы, жестокий супермозг гибнет в страшных мучениях (сожженный напалмом, раздавленный скалами, сброшенный в пропасть, поднятый на рабоче-крестьянские штыки)… И свободные — правда, обесточенные — пи-си вступают в светлое будущее.