Город с названьем Ковров-Самолетов - Наталья Арбузова

Очнулся – сталинские кирпичные дома глядят на него внушительными подъездами. Нестреляев привычно юркнул в один из них. Код уже был, черт его знает почему, вроде бы не должно его быть. Не было, когда Нестреляев тут жил. Это из той же серии подозрительных сбоев – меланж времен. Но Нестреляеву с его встроенным в мозг суперкомпьютером на код было раз плюнуть. Тот же единственный ключ открыл и эту дверь. Такое должно было бы тоже насторожить Нестреляева, однако ж не насторожило. Похоже, он приготовился пройти сквозь время, как нож сквозь масло. Ан не вышло.

Ключ-то был все тот же, но другой сосед возник на пороге, весь окутанный грозовым облаком. Сосед не по площадке, по квартире. Внутренний враг. Куды тебе слабогрудый дядя Игорь. Этот сосед будет почище чеченского полевого командира. Форменный Пашка Тигролапов. Вот так, бывало, материт и дерется, дерется и материт. А надо тебе сказать, милый мой читатель, что было уже около полуночи – самое бесовское время. Нестреляев мысленно перекрестился, собрал свою новую силушку – ну так, с осьмушку богатырской, уж сколько Илье не жалко было уделить, он еще нагуляет во чистом полюшке. Поднажал на своего многолетнего мучителя, неукоснительно осуществлявшего в коммуналке диктатуру пролетариата. Бывало, и получасовое отсутствие в квартире Пашки Тигролапова казалось Нестреляеву незаслуженным праздником. Остальное соседство тоже было не из приятных. Настоящие советские люди, которые всегда хотят неблагополучия ближнего более, нежели собственного благополучия.

Ничего у Нестреляева не получилось, лихое споро. Не оплошал Пашка. Крепко пнул Нестреляева и сказал веско: «С кем ты поменялся, того я, твою мать, уж в гроб уложил. И на комнату пустую, твою мать, ордер получил. И замок, твою мать, уже, понимаешь, сменил. Ты, твою мать, ступай, откель пришел. А не то и тебе на кладбище подле твоей матери место найдется». И еще пихнул пуще прежнего. Силен русский рабочий человек, силен даже после тридцати лет непрерывного питья. Нестреляев ретировался со смешанным чувством досады, восхищенья и скорби об униженной матери, ибо в теперешней своей прострации все понимал буквально.

Он вновь на улице, и полночь бьет с небесной колокольни. Бежит, гонимый ветром времени, и образ, еще не столь знакомый, сколь близкий, перед ним сияет. Кто она, Сильфида? Глядишь, возьмет она рукою легкой, достанет с полки жизнь его, как книгу, обдует пыль, душа его воскреснет. Он ветром и букетами жив будет.

Ветер, ветер на всем Божьем свете. В конце тысячелетья не успеваешь принимать парады планет. Гравитационные аномалии, ураганы. На перегибе времени нас треплет шторм. На северо-западе Москвы все погромыхивает.

Новые резвые ноги несут Нестреляева дальше в глубь времени, к предшествующему прибежищу, на Сретенке. Там (помнишь, читатель?) он снимал когда-то комнатушку в большой квартире, ставшей коммуналкою в процессе советского уплотненья. Проходил к себе через такую же тесную клетушку своей хозяйки – старушки из «бывших», родственницы прежних владельцев дома. Собственно, это все была одна комната, разделенная перегородкой в двадцатых годах. Вот оба окна глядят на Нестреляева с высокого первого этажа. При свете луны темнеют глубоко поставленные на широких подоконниках цветочные горшки. Кажется, фиалки всех оттенков, от темно-лилового до розового. Нестреляев открывает дверь все тем же волшебным ключом. Тихо ступая по выщербленному паркету, пересекает в свете лампадки проходную каморку, слышит знакомый вздох старенькой хозяйки во сне. За толстыми стенами здания стихает ночная гроза. Нестреляевское хождение сквозь время пока что благополучно закончилось. Наконец-то он у себя дома. Утрамбованные до предела, кругом спят чутким пуганым сном потомки «бывших». Их покойные родители удачно уплотнились, успев прописать таких же бывших. Тут он в безопасности. Вот и поди ж ты – на юру, в чужих людях. Не так-то его мать семнадцать лет не видала, кроме собственного сына, себе подобных.

Нестреляев с разгону шлепается в пыльное плюшевое кресло, кладет локти на стол и – пишет, пишет. Здорово пишет, что и требовалось доказать. Ну, будем считать, что поэтический дар у него был и прежде. Теперь же некие таинственные покровители подарили ему: а) знание, б) силы, в) время.

То, что он сейчас строчит, я назвала бы поэтической прозой. Бумага, утащенная из казенного дома еще в настоящем 1971 году, весело стелится ему под руку всю недолгую апрельскую ночь. И наконец перед зарею, склонясь усталой головою, на модном слове «идеал» тихонько Ленский задремал.

Проснулся очень скоро – из мягкого кресла вылез старинный инкрустированный нож для разрезанья бумаги, давно таившийся в сгибе между двух подушек. Уколол Нестреляева, чтоб тот не проспал каких-то важных событий в своей жизни. Старинные часы в старушкином отсеке пробили семижды: встань, встань, встань, встань, встань, встань, встань. Нестреляев не спеша открыл глаза и увидел солнце через, увы, довольно грязное стекло. С беспокойством вспомнил, что мыть свое единственное окно по весне – его святая обязанность. Ногти, волосы растут, пуговицы отрываются, сор в углах катастрофически прибывает – ужасно. Чуть что выполнишь все настоятельные требованья жизни – как раз станешь идиотом. Но все же Божий свет весною лучше созерцать через чистое стекло. Осторожно выглянул, вышел из своего укрытия. Старушки не было ни в комнате, ни на кухне. Куда это так рано занимали очередь в 71-м году? Нестреляев набрал воды и приступил к мытью окошка.

По-разному моет окна человек пишущий и не пишущий. Последний просто протирает стекла, пока, прозрачные, они не исчезнут, растворившись в весеннем воздухе. Тогда обнаружится, что мытье – это само по себе занятие поэтичное. Пишущий человек поминутно подбегает к раскрытой тетради, хватает мокрыми пальцами карандаш и записывает пришедшее в голову, а подтеки воды сохнут как попало на стекле. Тоже хорошо. Будто некие магические знаки проявились в светлом небе. А под нестреляевским окном уж стоит цыганка в розовых юбках, похожая на гвоздику, и со своей стороны делает ему магические знаки. Кричит: «Бриллиантовый! Про любовь думаешь, а свободы-то у тебя нету!» Нестреляев похолодел.

Похолодел. Путаясь в словах, запросил наконец прямо свой внутренний internet – который у нас год от Рождества Христова? Ему ответили: 1971-й. А я – я сейчас разведен или как? Пришел безжалостный ответ: С. С. Нестреляев состоит в законном браке. Он не поверил. Полез мыльными руками искать паспорт, раскрыл – вот он штамп. И только тут все в деталях вспомнил.

Они с женой (первой по счету) и сыном уж лет пять как жили в коммуналке на Соколе. В один прекрасный день жена заявила ему о служебном несоответствии и испросила себе свободы в столь категоричной форме, что ему пришлось немедленно уйти. Не в собачью конуру, но снимать жилье на Сретенке, где он только что в блаженных грезах мыл окно. Жена отправила сына к своим родителям и жила одна, стоя той порой у себя на работе в жилищной очереди, что, как известно, дело долгое и неверное, но она была не робкого десятка. Просила Нестреляева пока что не искать развода, чтобы им на троих дали двухкомнатную квартиру. Ей с сыном вдвоем реально досталась бы однокомнатная, она хорошо знала существующую практику. Предполагалось так, что Нестреляев потом развод оформит, а размена не потребует. Но кто-то после Нестреляеву подсудобил. Уже когда квартиры были распределены и грызня стихла, некая комиссия задержала выдачу ордеров. Чудом поспел срочно начатый развод, жена сумела оформить ордер на двоих, и Нестреляев получил в полное распоряженье комнату на Соколе. Лютый сосед, необъяснимо пасовавший перед бойкой женой, загрыз разведенного Нестреляева, вымещая на нем свои жилищные разочарованья по поводу не освободившейся комнаты. Но все это было еще впереди. А сейчас Нестреляев как подкошенный рухнул в кресло, подпер голову рукою – ни дать ни взять мраморный крестьянин в беде, и стал медленно ворочать мозгами. Сяду я за стол да подумаю, как на свете жить сиротинушке. С чем он пойдет на Чистые Пруды, что скажет?

Вроде бы Амуру не за что было отметить Нестреляева в черной своей книге. Бывало он, неприкаянный, шатался по темным московским улицам не со счастьем своим, как еще вчера, а с очередным несчастьем, гнавшим его из дому. Тогда еще влюбленные не уступили бандитам ночных тротуаров. Встречая двоих в часы своих бессонных дежурств, Нестреляев мысленно призывал благословенье на их головы. Он не был завистлив. Вечный несчастливцев, он был широко отзывчив к счастью.

Не брани меня, читатель, что я так люблю его. Не пеняй мне, захотевшей сделать своего героя благополучным в каком-то другом измеренье. Его так трудно осчастливить в реальном мире. Не кори за то, что не вдруг заговорила я про любовь. Так уж народная песня поется. Долго-долго про что-то другое, а концовка ни к селу ни к городу любовная. Я не спорщица с русской песенной традицией, уволь. На том выросли.