Улица вечерних услад - Елена Сазанович

Честно говоря, я не ожидал от Веры такого выстроенного монолога. И я захлопал от удивления ресницами. И уже смелее посмотрел на ее тело.

– Это красиво? Тебе нравится?

Я, как баран, послушно мотнул головой.

– Мне тоже. Тогда смотри!

Честное слово, она была не хуже любой картинки в музее. И не меньше доставляла удовольствия.

– Ты язычница, – сказал я, чтобы перебить неловкое молчание.

– Не знаю, – пожала плечами Вера. – Я не придумываю названия моим мыслям. Это просто мои мысли. Наверно, и не только мои.

Вера вновь упала на горячий песок. И подставила лицо к солнцу.

– Костя, – сказала она тихо, – ты успокоился?

– Да, Вера, – тоже тихо ответил я.

– Костя, как ты думаешь, на солнце живут люди? – и она, прищурившись, посмотрела на солнце. И из ее глаз от яркого света потекли слезы.

– Это невозможно, Вера.

– Ты в этом уверен?

– Уж в этом я точно уверен, поверь мне.

– А мне кажется ты и теперь ошибаешься, Лоб, – упрямо сказала Вера. – Ты знаешь, я часто вижу на нем маленьких человечиков. Конечно, по вечерам, когда оно не так сильно светит.

И когда на него можно смотреть без слез, – и Вера вытерла слезы маленьким кулачком.

– Этого не может быть, Вера. – Солнце – это раскаленный шар. Солнце – это огонь. Ты бы смогла жить в огне? – попытался я объяснить как можно популярнее.

– Это ты не сможешь. И я, – вздохнула Вера, вновь не поверив мне. – У нас кожа такая. А у них совсем другая. Он не горят. Честное слово, я их там видела, Костя. Ты мне веришь?

– Верю, Вера, – ответил я совершенно искренне. И погладил ее по плечу.

Мы замолчали. И я не заметил, как он появился. Я открыл глаза. И увидел его. Сидящего на корточках возле Веры. Он был высокий голубоглазый и усатый. И улыбался так, словно весь мир непременно ему должен улыбаться в ответ.

– Рита, как я рад тебя здесь встретить, Рита, – продолжал нагло улыбаться он, не удостоив меня даже вниманием.

Мое тело напряглось. И я сжал кулаки.

– Это Вера. Вы ошиблись. Это Вера, молодой человек, – сквозь зубы процедил я, готовый вот-вот ринуться в бой.

Он расхохотался.

– Я допускаю, что ты забыла меня, – он даже не повернулся в мою сторону. – Забыла мой телефон, мой дом. Но я никак не ожидал, что ты забудешь свое имя, Рита.

Вера лежала не шелохнувшись. Уткнувшись носом в раскаленный песок.

– А это твой паж? – и он небрежным жестом указал на меня, даже не взглянув.

Я протянул Вере полосочку купальника. Но он перехватил ее.

– Я сам. Ты мне позволишь?

От возмущения я не находил слов. И посмотрел на Веру. Предчувствуя, как она саданет его по цветущей физиономии.

– Разве я тебе в чем-нибудь отказывала? – вдруг промяукала Вера. И приподняла голову. И посмотрела на этого жлоба маслянистыми глазками. И напомнила мне в этот миг хорька.

Он ловко завязал полосочку купальника. И протянул руку. Вера встала.

– Вера, – зашептал я, – ты что, Вера! Опомнись! Ты куда, Вера!..

– Ты такой маленький, Лоб, – только и успела ответить мне Вера, явно ничего не соображая. А ее маслянистые глазки в этот момент расплывались во лицу, фигуре этого усатого мерзавца.

И они скрылись в осиновой роще.

Я заплакал. Мне было очень больно. Я давно не испытывал такой обжигающей боли. Во рту у меня пересохло. И трудно было дышать. И я не стыдился своих слез. Я знал, что они оправданны. Мир вдруг показался таким бессолнечным. И в нем копошатся одни мухи. И все они с лицом Веры. Вот оно наслаждение жизнью. Вот она – мораль природы. Сквозь слезы думал я. А предательство – разве не инстинкт природы? А воровство? А убийство? Такими природными инстинктами можно оправдать все, что угодно. Ты не права, Вера. Это не природа. Это человек. И его инстинкты – это его мораль. И чем она лучше придуманной? И покоряться им – это далеко не любить жизнь. Это извращать жизнь. Извращать чувства. Извращать в конце концов саму природу. Которую ты так любишь, Вера. И которую, как оказалось, ты совсем не понимаешь…

– Боже! – Вера крепко прижала мою голову к своей груди. – Боже, Костя! Ты плачешь, Костя! – она гладила мои волосы.

И я почему-то не вырывался. Мне вдруг так захотелось, чтобы какая-нибудь женщина утешила маня. Чтобы вытерла мои слезы. Взлохматила мои волосы. Мне захотелось женских прикосновений. И женского тепла. Которых я не знал с тех пор, как умерла моя бабушка.

– Успокойся, мой славный мальчик, – шептала Вера. – Посмотри, как хорошо! И запах… Ты слышишь? Это запах речных лилий. Ты мне их достанешь, правда? А я тебе принесла земляники.

Вера отпустила меня. И разжала кулак. На ее ладошке размазались раздавленные красные ягоды. Она протянула руку к моим губам. И я языком слизал сладкую мякоть.

– Вкусно, правда вкусно, Костя?

И я только теперь заметил, что ее короткие волосы взбились. И на левом плече – синяк.

Я, как ошпаренный, отскочил в сторону.

– Ты… Ты… – на моих губах появилась слюна. – К черту, твое солнце! И твоих человечков! Их нет! Поняла, нет! Жизнь можно любить только тогда, когда знаешь, что в жизни есть преданность. А не предательство! Любовь, а не… – и я запнулся.

– Ну, продолжай, Лоб, – и она сощурила свои вишневые пуговки.

– И я знаю, что такое хорошо. И что такое плохо, – уже как можно спокойнее продолжал я. – И я знаю, что существуют критерии добра и зла. Правды и лжи. А все остальное – это демагогия. Оправдание для таких распущенных девок, как ты. Ты знаешь, моя воля. Я бы тебя ударил, – и по моим глазам она поняла, что я не лгу.

– Ну так ударь! Ударь, Костя.

Я помотал головой.

– Я не сделаю этого. Кроме презрения я ничего к тебе не испытываю. Даже ненависти. Ты просто для меня продажная девка, – повторил я слова бабушки, которые она не раз бросала в адрес моей матери.

– Нет, Лобов-маленький. Я все делаю от чистого сердца. И никогда в жизни не продавалась, Лоб.

– Это не оправдание, Вера. Твое сердце не может быть чистым. Я в это не верю. И об этом я сегодня же расскажу отцу. Я должен это сделать, Вера.

Я решил, что Вера испугается. Но ошибся. Они равнодушно отнеслась к моим словам.

– И чего ты добьешься, Лоб?

– Я добьюсь, чтобы ты не жила с ним.

– Ну и что? Ведь от этого будет хуже только ему, Лоб. Уж мне-то поверь. Вряд ли сейчас он бросит меня, Лоб. Еще не пришло время. Без меня пока он никак не обойдется. Ты знаешь, он даже простит меня. Но знаешь, как он будет мучиться? А, Лоб? Ответь? Ты знаешь?

Я опустил голову. Я это уже знал. И мои слезы по сравнению с будущими слезами отца теперь мне казались просто водой из-под крана.

– Если хочешь, я сама могу это сделать, Костя. Если ты хочешь. Но поверь, я люблю твоего отца. И не хочу причинять ему боль.