Танцы мертвых волков - Георгий Ланской

Олег мог запросто заявиться пьяным в три часа ночи и, силком вытащив меня из постели, заставлял слушать какой-то бред. Часто был настолько агрессивен, что я предпочитал не спорить, опасаясь, что он попросту начнет меня бить. В его рассказах он выходил то бичующим себя, то злорадным деспотом. Я кивал, согласно принимая каждую из сторон, он же, злился, что его слушают вполуха, стучал кулаком по столу и требовал внимания. Думаю, в глубине души он тоже остался очень одиноким, несмотря на его браваду.

Пугало не это. Его пьяная злоба была, по крайней мере, понятна. Лично я чувствовал нехороший зуд на кончиках пальцев, когда брат начинал с абсолютно стеклянными глазами рассказывать о своих фантазиях вкрадчивым мяукающим тоном напившегося сливок кота. В сочетании с фанатичным блеском глаз это выглядело по-настоящему пугающим. А желания, о которых он говорил все чаще, заставляли волосы вставать дыбом.

С ним что-то происходило. Вот уже несколько месяцев Олег нервно дергал плечами на все расспросы, и сурово обрывал попытки вывести его на чистую воду. Он был зол, психовал по пустякам и бесконечно кому-то звонил. Поведение, отрывки фраз и зловещие интонации настораживали. Не то, чтобы я беспокоился всерьез, но его нарастающее с каждым днем возбуждение не могло остаться незамеченным.

Вчера он тоже был дерганым. Любое слово, вскользь брошенное мною, его раздражало. Предпочтя не ссориться, я рано ушел спать, выпив на ночь пару таблеток цитрамона. Голова просто раскалывалась.

Я открыл двери ванной. На полочке засыхал открытый тюбик зубной пасты. В раковине валялась зубная щетка. На старой, побитой ванне висела рубашка. Олег не дал себе труда даже сунуть ее в бачок стиральной машины. На какое то мгновение слепое раздражение взяло вверх. Я схватил рубашку и уже готов был швырнуть ее в корзину с грязным бельем, но что-то вдруг притянуло мой взор.

Обшлага рукавов были вымазаны чем-то бурым. Несколько темных пятен отчетливо выделялись на мокром шелке. Я поднес рубашку к носу. Запах был слишком слабым, чтобы наверняка определить его происхождение, но мои колени вдруг затряслись.

Так выглядела только кровь.

Я отшвырнул рубашку от себя, точно она была гадюкой. Я слишком хорошо знал своего брата и понимал, что все это — неспроста. Судорожными, торопливыми движениями, я рванул краны и, направив струю из душа на рубашку, мутным взглядом смотрел в клокочущую воду.

Кирилл

Юлия позвонила в половине четвертого утра, когда я сладко спал в своем кабинете на старом, продавленном диванчике, укрывшись бушлатом. Дежурившему со мной Семенову мягкого места не досталось, оттого он, уронив голову на сложенные руки, дрых сидя за столом. В стекло стучал дождь.

Трезвон мобильного застал меня в тот самый момент, когда разгоряченная Шэрон Стоун уже готова была стать моей. Голливудскую диву звонок расстроил, и она удалилась вместе с липкими остатками сна. Семенов не шевелился, в углу подмигивал красным глазом циклопа масляный обогреватель. Вылезать из-под теплого бушлата не хотелось, но телефон все трясся в истерике, не желая замолкать. Я выудил мобильный из чехла и бегло взглянул на дисплей. Номер мне ни о чем не говорил, но зазвеневший в трубке голос я узнал сразу.

— Кирилл? — тревожно осведомилась Юлия. — Я, наверное, разбудила? Это Юля Быстрова. Вы меня помните?

— Доброй ночи, Юля, — без намека на любезность ответил я и малодушно соврал, устыдившись тона. — Нет, вы меня не разбудили, я на дежурстве. Что-то случилось? Или вы из профессионального интереса?

— Я не настолько бессовестна, чтобы звонить в четыре утра из профессионального интереса, — фыркнула Юля и, похоже, даже слегка развеселилась. В звенящем жестью голосе появились бархатистые нотки.

— Тогда — что? — осведомился я, почувствовав, как в желудок точно ухнула тяжелая кувалда. Юля пару мгновений молчала.

— Кирилл, — нерешительно произнесла она. — Только что позвонил этот урод.

Теперь замолчал я. Откинув бушлат в сторону, я толкнул Семенова. От неожиданности, он едва не рухнул на пол, соскочил с места и вытаращил глаза. Я схватил ручку и бумагу.

— Что он сказал?

— Примерно то же самое. "Привет, красавица, не спится? Хочешь поиграть…" Какую-то муть в духе голливудских ужастиков. Я спросонья не разобрала, а потом испугалась и бросила трубку.

— Он перезвонил?

— Нет.

— Еще что-нибудь сказал?

— Больше ничего, — нервно ответила Юля, и по голосу понял — она боится. — Кирилл, что мне делать?

— Ничего, — отрезал я. — Из дома не выходите. Вы уверены, что звонил тот же самый человек?

— Уверена. Вы поедете проверить?

— Куда, интересно? — фыркнул я. — По всему городу рыскать прикажете?

— Почему же? — с неожиданной агрессией выпалила Юля. — Он мне с городского позвонил.

— С городского? — возмутился я. — И вы молчали?

— Ну, вот сейчас говорю. Номер дать?

— Давайте, — раздосадовано сказал я. Теперь как пить дать придется ехать. Мелькнула слабая надежда, что адрес окажется не в нашем районе, и тогда я с чистой совестью переадресую звонок соответствующему отделению, а сам просплю остаток дежурства. Взглянув на продиктованный адрес, скривился. Надежда улетучилась.

— Спасибо за звонок, Юля, мы все проверим, — вежливо сказал я и надавил на кнопку отбоя, хотя она еще что-то кричала в трубку. Семенов смотрел на меня с преданностью пса.

— Семенов, вот скажи, есть на свете справедливость? — осведомился я. — На улице такая пакость, хозяин собаку не выгонит, а мы должны переться — проверять адресок. А ведь так не хочется.

— Не хочется, — согласился Семенов. — Можно высказать здравую мысль?

— Валяй, — милостиво согласился я.

— У нас же усиление действует, — вкрадчиво заговорил Семенов. — Патрули ходят. Надо попросту отправить кого-нибудь туда. Наверняка рядом есть наши.

— Голова, — обрадовался я и побежал в дежурку.

В дежурке дремал Чернов. Он лишь на миг покосился на меня, когда я схватил рацию и громко рявкнул:

— Это Центральная. Есть кто рядом с Гоголя, восемнадцать?

— На приеме двести двадцатый, — почти мгновенно отозвался из динамика искаженный голос патрульного. — Мы рядом.

— Очень хорошо, — обрадовался я. — Поднимитесь в семнадцатую квартиру, проверьте, все ли там в порядке. О результатах доложите.

— Вас понял, — отозвался двести двадцатый и отключился. Воспользовавшись паузой и дремой Чернова, я налил в его кружку чаю, стащил пару карамелек и уселся за стол. Время тянулось липкой патокой. В данный момент мне больше всего на свете хотелось, чтобы патрульные не смогли попасть в квартиру и, в случае, если Юле действительно звонил убийца, труп нашли не в мое дежурство. Семенов тоже спустился вниз, вопросительно поднял брови и дернул подбородком, мол, что там? Я едва успел отрицательно покачать головой и пожать плечами, как рация ожила.

— На приеме двести двадцатый. Дверь в квартиру открыта. На звонки не реагируют. Входим.

Я подавился карамелькой и замер. Чернов тряхнул головой и посмотрел мутным взором. Семенов прильнул к стеклу с другой стороны. Рация молчала всего минуту, а потом несколько напуганный голос объявил:

— Центральная, здесь жмурик в ванне плавает. Вызывайте бригаду, тут все в крови.

— Блин, — выругался я, припомнив Быстрову недобрыми словами. — Подежурили. Семенов, собирайся, едем жмура осматривать. Сегодня Милованов дежурит?

— Милованов, — кивнул проснувшийся Чернов. — Что там, Кирилл?

— Убийство, похоже, — отмахнулся я. — А из следаков кто?

— Земельцева. Она в кабинете начальника устроилась. Сейчас я ей позвоню.

— Еще лучше, — скривился я. — Ладно, мы во дворе если что. Пойду, скажу, чтобы нам нашу Антилопу-гну подали.

Ехали мы в полном молчании, едва втиснувшись в служебную "Волгу". Хмурая, сонная Земельцева, сидевшая рядом с водителем, отрешенно смотрела в окно. Жора Милованов, придавленный тяжестью своего чемоданчика, сердито сопел. Семенов, прижатый к дверце, душераздирающе зевал. У самого дома, прежде чем выйти из машины, Земельцева повернулась к нам:

— Быстрову ко мне на допрос с утра, — неприязненно произнесла она. Я хмуро кивнул. Бедной Юлии достанется… Вместо помощи следствию попадет под раздачу, даже былых заслуг не вспомнят… Надо будет не забыть посоветовать не лезть в это дело… если, конечно, послушает…

Обшарпанная трехэтажка встретила нас мрачным зевом подъезда. В подъезде было тихо, и только где-то наверху негромко разговаривали люди, да шаркали подошвы по сырому бетону. Чем выше мы поднимались, тем сильнее становилась непонятная вонь: не то грязи, не то гнили — запах подъездной жизни, которую приходилось вдыхать всем обитателям этого дома. Так пахло безразличие, скаредность и плохо скрываемая нищета. В подъезде, не запирающемся на замок, наверняка ночевали бомжи. Тусклые лампочки не слишком усердно развеивали сумрак, а летавшая вокруг них мошкара отбрасывала на стены пляшущие тени, заставляя их биться в эпилепсии. Звуки наших шагов гулко отдавались под самым потолком, словно падающие в темную воду камни.