Пять портретов - Фаина Оржеховская

И разве только «Игоря»? А окончание «Хованщины»? А оркестровка «Бориса Годунова»? А «Каменный гость»? Может быть, новые поколения музыкантов кое-что и осудят: скажут, что Корсаков вложил слишком много своего. И уже осуждают. И, может быть, правы. Но разве это умаляет благородство самого поступка?

Мастера уходили из жизни, не успев завершить свои творения, а их современник взял это на себя. Не говорил себе: жизнь коротка, у меня у самого много неисполненного. Он даже не раздумывал над этим; просто взялся за дело и довел его до конца.

Но я умолкаю: не хочу нарушить ту необходимую скромность, которую некогда завещал мне уходящий из жизни композитор: скромность не только в оценке нас самих, но и в характеристике других лиц, почитаемых нами.

Пишите мне подробно о вашей пропаганде. Это очень хорошо, что вы находите радость в вашем деле – приобщении людей к искусству. Напрасно вы говорите: я не артист и не претендую па это,– вы должны быть артистом. Справедливо избегая сухости в изложении, вы боитесь и свободы, боитесь говорить о композиторе как о любимом вами человеке. Вы, я знаю, опасаетесь, что вас заподозрят в недостаточных знаниях. Но если знания есть, изящная форма не помешает их обнаружить.

Отчего вас беспокоят «сказочные образы»?»

4

«…Итак, Алексей Петрович, я рассадил на эстраде своих музыкантов и в промежутке между их выступлениями рассказывал, что происходит в музыке.

Я не хотел, чтобы это были обычные музыковедческие пояснения: «Здесь в звуках арфы изображаются…» Или: «Тема, изложенная скрипкой, рисует…»

Но мне и не хотелось излагать голый сюжет оперы. Я попробовал набросать картину – в данном случае Новгородского торжища, поскольку речь шла о «Садко».

О, сколько прилагательных я обрушил на головы моих слушателей! Были тут вскипающие и отступающие волны (как вы догадываетесь, вступление к песне Варяжского Гостя) и плавный, расстилающийся напев, а также скользящие переходы по извилистым тропинкам (две темы Индийского) и отдаленный, тающий зов Морской Царевны. И реющий колокольный звон. И, наконец, ликующий гимн и горячее понижение голоса в песне Веденецкого Гостя. И другое в таком же роде. О, как приблизительно!

Одно лишь утешение: вслед за моими описаниями раздавалась прекрасная музыка. Она смягчала, облагораживала то, что я говорил. Надеюсь, что, по крайней мере, я не посрамил музыку. Так что, возможно, она простит меня.

Допустил я и небольшое отступление: по поводу песни Веденецкого Гостя. Я сказал, что это баркарола, и добавил, что наши русские композиторы удивительно умели воссоздавать дух чужой музыки, будь то итальянская, испанская или какая-нибудь другая.

Я назвал Испанские увертюры Глинки и его романс «Я здесь, Инезилья». Привел в пример сцену польского бала в «Сусанине». Напомнил об «Итальянском каприччио» Чайковского и, разумеется, об «Испанском каприччио» Римского-Корсакова. Тут я сослался на вас, как вы, будучи в Испании, слыхали от тамошних жителей, что они чувствуют себя в этом «Каприччио», как в родной стихии.

Вернувшись домой, я захандрил. Я думал: отчего мне было так трудно? Отчего у меня все время было такое чувство, словно я должен… ну, оправдать, что ли, композитора за то, что он сочинял сказки? Сознаюсь вам: Корсаков – педагог и общественник, автор «Псковитянки» и «Царской невесты», где нет никаких превращений и чудес, мне ближе, чем вся его «волшебная» музыка. Скажите, чем она была для него? Долгом народника? Отдыхом, развлечением? Средством забвения? Или его сутью, душой, кровной потребностью? В чем источник этого стремления? Может быть, это связано с его жизненной философией?

Вы спрашиваете, почему меня беспокоила тема «Сказочные образы». Сделаю вам одно признание, может быть, новое для вас. Мое детство проходило как-то мимо сказки. Мои родители, вполне современные люди, увлекаются научной фантастикой, а отец даже пишет в этом жанре. Но в сказках, преданиях и мифах они видят нечто наивное, слишком простое: нужное, может быть, для детей, но устаревшее. Мои ровесники в большинстве думают так же. Да и я… Может быть, из-за моего рационалистического воспитания мне не следовало серьезно учиться музыке и вообще заниматься искусством?»

5

«…Милый тезка, вы мучаетесь тем, что не можете найти точные слова, определяющие музыку. Абсолютной точности здесь и не может быть, только приблизительная. Если удается хоть пробудить интерес к композитору и к его музыке, то, право же, это самое большее, о чем мы, пропагандисты, можем мечтать.

В вашем отношении к сказке для меня нет ничего нового. Я давно подозревал, что вы слишком… современны. Меня нисколько не удивляет, что люди, увлекающиеся в наши дни научной фантастикой, могут быть равнодушны к сказкам. Это разные миры, Алеша, несмотря на то что и там и здесь необходимо большое воображение. В одном мире – восхищение техническим прогрессом, способностями человека-изобретателя; а сказка сильна прежде всего своей нравственной силой, подвигом доброго человека. Вот почему она никогда не устареет.

Я не смогу объяснить вам, отчего Римский-Корсаков так любил сказку. Может быть, это природное свойство. Но одна ваша догадка безусловно верна: это было его кровной потребностью и в какой-то степени связано с его жизненной философией.

Любовь к сказке для Римского-Корсакова – это часть его любви к природе. Он любит природу, как язычник, как древний славянин, который одушевлял ее и поклонялся солнцу за то, что оно дарует жизнь всем и всему на земле. Вы посмотрите: каждому времени года Корсаков посвящает оперу. «Майскую ночь» – весне, «Снегурочку» – началу лета. Унынием и увяданием скована природа в его осенней сказочке, в «Кащее Бессмертном». Зато «Ночь под рождество»– какое обилие снега, смеха, веселых игр, чудесных превращений!

Посмотрите: композитор жалеет Снегурочку, растаявшую под солнцем, а сам вместе со своими солнцепоклонниками – берендеями приветствует лучезарное божество гимном:

Свет и сила,

Бог Ярило,

Светлое солнце наше,

Нет тебя в мире краше!

Да еще древним, редчайшим, одиннадцатисложным размером, неудобным для певцов, но родственным старинной славянской песне… Солнце рождает песню, песня творит добро.

Я всегда сравниваю и отождествляю Римского-Корсакова с его любимыми героями. Этот парубок Левко, который бродит майской ночью со своей бандурой, этот любимец солнца пастушок Лель, будящий лес звуками свирели, этот сильный духом гусляр Садко, пленивший все подводное царство, и мудрый Берендей, и даже Шехеразада с ее завораживающим напевом – все они сродни нашему композитору. И не в его ли сети сверкали три золотые рыбки: труд, вдохновение, мастерство?