Леонид. Время исканий - Виктор Коллингвуд

рекомендация превращала фамилию в аксиому: спорить с Москвой значило спорить с самой Партией. Только так я мог быть уверен, что пройду все бюрократические врата и дойду до съезда без риска быть вычеркнутым в кулуарах.

К счастью, мне это было несложно устроить — ведь Москвой нынче руководил Петр Мельников, которого я когда-то выдернул из Харькова и поставил во главе столицы, попутно задвинув товарища Хрущева.

Повод нашёлся быстро. На радиозаводе открывали новую лабораторию — просторные светлые залы, набитые первоклассной новейшей аппаратурой. Здесь, по моей инициативе, разворачивался секретный проект: готовился выпуск нового поколения радиоламп. Сюда же должен был прибыть и Мельников — в качестве хозяина Москвы, ответственного за постройку новых цехов.

Москва сияла апрельским светом, улицы дышали теплом, и даже заводская проходная выглядела празднично. У ворот ждали директор Николай Булганин и Пётр Мельников. Булганин — воплощение новой советской элиты: безукоризненный костюм, профессорская бородка, внимательный взгляд. В нём была деловитая энергия «красного директора». Рядом с ним Мельников в полувоенном сером френче казался неотесанным провинциалом.

Булганин со сдержанной гордостью повёл нас через гудящие цеха к лаборатории. Лаборатория встретила запахом озона и канифоли. На столах, над которыми склонялись сотрудники в белых халатах, среди приборов и проводов, блестели первые образцы новой элементной базы нашей радиопромышленности: крошечные лампы непривычной плоской конструкции. Мельников, не слишком сведущий в технике, рассматривал крошечные колбы с уважением: в этих стекляшках угадывалась сила, способная менять судьбу страны.

— Вот, Леонид Ильич, — торжественно произнес Булганин, бережно поднимая одну из новинок. — Первые результаты разработки Бауманской лаборатории. Ваша супруга, Лидия Николаевна, внесла огромный вклад. Теперь нужно довести их до ума и наладить производство. Планируем серийный выпуск к тридцать пятому году.

— Не позже, Николай Александрович, — предостерег я. — Партия будет следить за внедрением этой разработки с особым вниманием. Война нас ждать не станет!

— Помилуйте, Леонид Ильич. Тут мы зависим от сроков строительства новых корпусов, то есть — от Москвы! Будут рабочие и стройматериалы — успеем к тридцать пятому году. А нет — так я извиняюсь!

— Извиняюсь, не извиняюсь — а в этом случае ответить придется, даже если дело за строителями, а не за вами, — грубовато ответил я. — Если вдруг будут задержки в стройке — сигнализируйте в ЦеКа, выбивайте материалы, добивайтесь продолжения строительства. А то не стать бы вам, дорогой Николай Александрович, директором барака на Соловках!

Булганин кивнул, в глубине его серых глаз мелькнуло понимание.

— Обязательно поставим эту стройку на первоочередное снабжение! — заверил меня Мельников.

Когда официальная часть завершилась, настал момент откровенного разговора.

— Пётр Богданович, — произнёс я, — пора обсудить партийное обеспечение проекта. Думаю, лучше наедине.

Мы прошли в просторный кабинет директора. Булганин тактично прикрыл за нами дверь.

— Пётр Богданович, в следующем году будет Семнадцатый съезд. Так вот: нужна ваша поддержка. Речь идёт о выдвижении моей кандидатуры в ЦК партии. У меня по этому поводу состоялся разговор… на самом верху. Все одобрено, но для меня важна поддержка московской парторганизации!

Мельников мгновенно подобрался, будто где-то внутри него щёлкнул рубильник.

— Леонид, тут и думать нечего. Ты вытащил меня из харьковской глуши, устроил на Москву. Считай, вопрос закрыт: я лично прослежу, чтобы всё прошло как надо. Московская организация выдвинет твою кандидатуру единогласно. Обещаю!

Я с облегчением пожал его широкую руку.

— Ну, будем считать, что это дело решённое. Спасибо, Пётр Богданович, — сказал я, возвращаясь к столу. — А теперь расскажи, как справляешься с Москвой. Слухи в ЦК ходят разные: и о грандиозных успехах, и о не менее крупных проблемах. Рассказывайте, чего больше-то?

Мельников грустно усмехнулся.

— Ну что сказать? Хозяйство большое! Пока вроде справляюсь, но… — он покачал головой. — Леонид, ты даже не представляешь, какая у нас круговерть! Реконструкция Москвы — это как колесо на машине сменить, не останавливая движения.

Он подался вперёд, нервно закуривая папиросу.

— Чего у нас только нет! Один метрополитен чего стоит — ведь невиданное дело! Целая сеть тоннелей под жилыми домами, под реками, с вентиляцией, эскалаторами, электропоездами! И все — глубокого заложения! А канал Москва–Волга? Это же стройка века, целая армия людей! А Генплан? Расширяем Тверскую, сносим целые кварталы купеческих особняков. Тысячи людей нужно переселить, дать им жильё, работу.

Он запнулся, переводя дух, глубоко затянулся сизым дымом.

— А что у вас с Дворцом Советов? — спросил я небрежно, словно речь шла об очередном заводе. — Говорят, Ленин на крыше вознесется так, что будет за облаками не виден!

Мельников поморщился, тяжело вздохнул:

— Ты шутки шутишь, а у меня от этой махины голова кругом. Чудо-юдо, а не здание. Гектары земли, тысячи переселенцев, стройматериалы — всё туда. А у меня по городу стройки стоят без кирпича.

— Зато как звучит, — усмехнулся я. — «Главная стройка социализма», «величайшее здание мира». На плакатах будет смотреться грандиозно.

— Плакатами стены не возводят, — отрезал он. — Это будет целый город внутри города. Сейчас пока площадку разгребаем, а дальше — даже не представляю, как это будет строиться, и где брать материалы.

Я пожал плечами:

— Да не торопись, может, ещё передумают строить эту халабуду.

Мельников посмотрел на меня мрачно, явно не оценив иронии.

— Эх, Леонид, дорогой мой человек! Твоими бы устами, да мед хлебать. Потому что и без этого чуда-юда строек у нас разных — масса! И всё это одновременно! Трамвайные пути заменяю троллейбусными линиями, под ними Мосводоканал роет траншеи для труб, рядом Мосэнерго тянет кабель. Никто друг с другом не сверяется. Бардак — ужас! Дорожники кладут асфальт, а через неделю связисты ломают его ради кабеля. Метростроевцы пробили шахту, а подключить не могут — энергетики план перенесли на другой квартал. Дом стоит без крыши, потому что железнодорожные платформы заняты под вывоз грунта со стройки Дворца Советов! Лебедь, рак и щука, а не плановое хозяйство!

Петр Богданович с досадой махнул рукой и умолк. В его сбивчивом монологе для меня открывалась ясная и, в общем, привычная картина: болезнь роста плюс отсутствие единого центра управления.

— Пётр Богданович, а у вас есть общий график всех работ?

Он нахмурился.

— Какой ещё «общий график»? У каждого треста свои планы, у наркоматов свои задачи. Ну а я пытаюсь сводить их вручную: совещания, крики, требования… толку мало.

Поднявшись, я подошёл к директорскому столу, взял чистый лист и карандаш.

— В