Тропинки к паучьим гнездам - Артур Х. Рикка

один из ребят, и ему взрывом влепило его же кишками по лицу. И секунд пять не мог понять он, чьи же это внутренности медленно сползают по нему. Я видел его взгляд, в напрасной надежде пересчитывающий нас, его руки, судорожно сбивающие с лица обрывки кишок. Я слышал его предсмертный шепот, когда он, шаря руками в своем пустом нутре, взглянул в небо расширенными глазами и, обращаясь неизвестно к кому-то там, наверху, — спросил, не надеясь на отрицательный ответ, — «И все-таки это я?» — затих навсегда. Я видел, как тот паренек, с восточными чертами лица, так и не поняв, что стряслось, взрывной волной был насажен на торчащий сук дерева, и как жутко извивалось тело в бессознательном желании избавиться от этой гигантской булавки, проткнувшей его как бабочку.

Но, пожалуй, самое страшное для меня было то, что будет с ребятами после их смерти. Мы пытались скрыть тела, насколько это было возможно и хватало времени, но каждый из нас отдавал себе отчет о бесполезности своего труда. Тела ребят все равно найдут, а поскольку это только безымянные тела без документов, (а значит и без доказательства их принадлежности к той или иной стране) их изрубят лопатами, и они пойдут на корм свиньям и на удобрения для рисовых полей вьетнамцев. Поэтому долго еще не мог я смотреть без содрогания документальную хронику Вьетнама, где улыбающийся вьетнамец стоит рядом со своими откормленными свиньями и ухоженным рисовым полем.

Все было вроде тихо, и я кивнул одному из проводников, который неуверенно стал выходить на берег. Вспугнутая вьетнамцем со ствола поваленного дерева, бесшумно соскользнула в воду змея толщиной с руку.

Вьетнамец неуверенно подошел к берегу реки и прошелся вдоль него несколько десятков метров туда и обратно. Нет, вроде все чисто. Ни один куст не шелохнулся, несмотря на то, что я и Костя усиленно просматривали из биноклей оба берега. Я дал знать второму проводнику, чтобы тот вышел и помог вытащить лодку, спрятанную в чаще леса. Когда оба проводника поставили лодку на воду, Костя под моим прикрытием вышел и сел в нее. Затем я встал и с трудом, под прикрытием Кости, страховавшего меня из лодки, засеменил к реке. Мне было трудно передвигаться. Меня ранило в плечо, а вдобавок ткань моих штанов на правом бедре покрылась толстой коркой засохшей крови, которая первое время обильно сочилась из мешка с остатками Шукшина, и потому образовалось что-то наподобие жесткого каркаса, натирающего ногу при каждом движении. Костю ранило тоже, но его рана, хоть и выглядела устрашающе и кроваво, мешала ему меньше. При отступлении срикошетившая пуля, разорвав мочку правого уха, скользнула вдоль щеки к подбородку. Рана страшно зияла и кровила, но не мешала передвигаться и, хотя в условиях тропиков под действием высокой температуры и влажности раны нагнаиваются очень быстро, все-таки мы были почти у цели. А это значило: максимум, что может быть в последствии — это шрам на лице. Зная Костю, думаю, что его это особо не должно было беспокоить.

Нам повезло, и когда мы достигли середины Хыонга, я расслышал сзади вздох облегчения. Это Костя за моей спиной шумно перевел дух.

Проводники усиленно гребли, особенно не заботясь о нашем комфорте. Да нам он был и не нужен. Я сел на дно лодки, прислонившись спиной к ее борту. Костя же внимательно следил за приближающимся берегом.

Советский лагерь на левом берегу Хыонга, специально сооруженный для диверсионных групп, был небольшим и не очень бросался в глаза. На первый взгляд — обычная вьетнамская деревня, с грязными свиньями, невзрачными вьетнамцами и крикливо-худыми малорослыми вьетнамскими петухами. Но для нас это был рай!

После импровизированного душа и довольно квалифицированной перевязки наших ран мы лежали в гамаках и лениво разглядывали вислоухую черно-белую свинью, валяющуюся в грязи прямо перед нами. Вертолет должен был прилететь завтра, а сегодня мы отдыхали. Комендант лагеря, капитан Летягин, верзила под два метра, с красными белками глаз от непомерных возлияний и словно вытесанными топором чертами лица, принял нас спокойно. Получив от меня мешок, отвердевший от засохшей крови, он даже не изменился в лице. И только когда я передал ему шесть жетонов, со звоном упавших ему на ладонь, мне показалось, что в его глазах мелькнула какая-то звериная тоска и тут же исчезла, уступив место обычной угрюмости.

— Отдыхайте. Вертолет завтра… — только и сказал он, и безмолвный солдат гарнизона повел нас в хижину, где мы и расположились со всем доступным нам комфортом.

Я забылся тяжелым сном, а когда проснулся, было уже утро следующего дня и, стоящий над моей головой, Костя тряс меня изо всех сил.

— Вставай, Летягин зовет. — Он кивнул в сторону стоящего поодаль солдата. — Говорит, скоро будет вертушка.

Мы привели себя в божеский вид и отправились к коменданту. Пока мы шли к нему, над деревней уже завис, как огромная стрекоза Ми-6, медленно спускающийся вниз.

Летягин ждал нас у входа в хижину. В руках он держал специальный чемоданчик, где, по-видимому, рядом с останками Шукшина находились и шесть жетонов. И почему-то именно этот чемоданчик, с его холодно поблескивающими боками, напомнил мне о цивилизации, которой мы были лишены, казалось, целую вечность. Теперь наш путь лежал в Лондон, где с нетерпением ждали меня и Костю, а вернее этот чемодан, со своим взрывоопасным грузом.

Стало прохладно. Я встал, закрыл форточку, снова сел и потянулся за очередной сигаретой. Во рту горчило от выкуренного.

… Эскалатор в международном аэропорту Хитроу работал бесшумно и плавно. И это его вопиющее отличие от своих ревущих московских собратьев уже диктовало модель поведения. Мы с Костей, одетые и причесанные, двое мужчин с маркой дипломатической почты на ручном багаже, спокойно прошли через таможню и направились к стеклянным дверям аэропорта, где нас ожидала машина советского посольства — с виду обычный «сааб», но с усиленным двигателем и с бронированным корпусом.

Настроение у нас было не ахти какое. Я чувствовал, что Костя сильно раздражен. И, несмотря на наш цивильный и вполне благополучный вид, внутри ощущалась какая-то пустота, как часто бывает, когда завершаешь какое-либо дело. Разговаривать в аэропорту нам, пожалуй, не стоило, да и не хотелось. Нас могли запеленговать узконаправленной подслушивающей аппаратурой. Так что мы молча шли, в ожидании, когда окажемся в машине с ее звукоискажающими стеклами, готовые к любой неожиданности и провокациям со стороны, да хотя бы той же, британской разведки.

И тем более меня удивил вопрос Кости, когда он, даже не смотря