Ремесло - Сергей Довалтов

Группа эстонцев направила петицию в ООН. «Мы требуем демократизации и самоопределения… Хотим положить конец насильственной русификации… Действуем в рамках советских законов…»

Через три дня этот меморандум передавали западные радиостанции.

Еще через неделю из Москвы поступила директива – усилить воспитательную работу. А это значит – кого-то уволить. Разумеется, помимо следствия над авторами меморандума. Ну и так далее.

У Котельникова был обыск. Не знаю, в чем он провинился. Дальнейших санкций избежал. Не был привлечен даже к качестве свидетеля.

Среди прочих бумаг у него изъяли мои рассказы. Я отнесся к этому спокойно. Разберутся – вернут. Не из-за меня же весь этот шум. Там должны быть горы настоящего самиздата.

То есть я был встревожен, как и другие, не больше. Ждал верстку.

Вдруг звонит Эльвира Кураева:

– Книжка запрещена. Подробностей не знаю. Больше говорить не могу. Все пропало…

Примерно час я находился в шоке. Потом начал сопоставлять какие-то факты. Решил, что между звонком Эльвиры и обыском Котельникова есть прямая связь.

Мои рассказы попали в КГБ. Там с ними ознакомились. Восторга, естественно, не испытали. Позвонили в издательство – гоните, мол, этого типа…

Видно, я из тех, на ком решили отыграться.

Звоню Котельникову:

– Кто тобой занимается?

– Майор Никитин.

Я пошел в КГБ. Захожу. Маленькая приемная, стул, две табуретки. Постучал в окошко. Выглянула женщина.

– К майору Никитину.

– Ждите.

Минут десять прошло. Заходит тип в очках. Среднего роста, крепкий, на инженера похож.

– Товарищ майор?

– Капитан Зверев.

– А где майор Никитин?

– В командировке. Изложите ваши обстоятельства.

Я изложил.

– Должен навести справки, – говорит капитан.

– Когда мне рукопись вернут?

– Наберитесь терпения. Идет следствие. В ходе его станет ясно, какие бумаги мы приобщим к делу. Позвоните в среду.

– Когда Никитин вернется?

– Довольно скоро.

– А почему мою книжку запретили?

– Вот этого я сказать не могу. Мы к литературе отношения не имеем.

Ладно, думаю, подожду.

Зашел в издательство. Эльвира страшно перепугалась. Увела меня на пожарную лестницу. Я говорю:

– Объясните мне, что происходит?

– Не могу. И более того, не знаю. Просто намекнули, что книга запрещена.

– Намекнули или дали соответствующее указание?

– Это одно и то же.

– Я пойду к Акселю Тамму.

– Не советую. Что вы ему скажете? Я же сообщила вам о запрете неофициально.

– Что-нибудь скажу. Мол, ходят слухи…

– Это несерьезно. Ждите, когда он сам вас известит.

Уже в издательстве мне показалось, что люди здороваются смущенно. На работе – то же самое.

День проходит, второй, третий. Звоню капитану.

– Пока, – говорит, – никаких известий.

– Пусть мне рукопись вернут.

– Я передам. Звоните в пятницу…

Эльвира молчит. На работе какая-то странная обстановка. Или мне все это кажется…

Пятница наступила. Решил не звонить, а пойти в КГБ. Чтобы им было труднее отделаться.

Захожу в приемную. Спускается новый, в очках.

– Могу я видеть капитана Зверева?

– Болен.

– А майор Никитин?

– В командировке. Изложите свои обстоятельства мне…

Я начал понимать их стратегию. Каждый раз выходит новый человек. Каждый раз я объясняю, в чем дело. То есть отношения не развиваются. И дальше приемной мне хода не будет…

Я как дурак изложил свои обстоятельства.

– Буду узнавать.

– Когда мне рукопись вернут?

– Если рукопись будет приобщена к делу, вас известят.

– А если не будет приобщена?

– Тогда мы передадим ее вашим коллегам.

– В секцию прозы?

– Я же говорю – коллегам, журналистам.

– Они-то при чем?

– Они – ваши товарищи, пишущие люди. Разберутся, как и что…

Товарищи, думаю. Брянский волк мне товарищ…

Я спросил:

– Вы мою рукопись читали?

Просто так спросил, без надежды.

– Читал, – отвечает.

– Ну и как?

– По содержанию, я думаю, нормально… Так себе… Ну, а по форме…

Я смущенно и горделиво улыбнулся.

– По форме, – заключил он, – ниже всякой критики…

Попрощались мы вежливо, я бы сказал – дружелюбно.

В понедельник на работе какая-то странная атмосфера. Здороваются с испугом. Парторг говорит:

– В три часа будьте у редактора.

– Что такое?

– В три часа узнаете.

Подходит ко мне дружок из отдела быта, шепчет:

– Пиши заявление.

– Какое еще заявление?

– По собственному желанию.

– С чего это?

– Иначе тебя уволят за действия, несовместимые с престижем республиканской газеты.

– Не понимаю.

– Скоро поймешь.

Дикая ситуация. Все что-то знают. Один я не знаю…

Написал как дурак заявление. Захожу в кабинет редактора. Люди уже собрались. Что-то вроде президиума образовалось. Курят. Сурово поглядывают. Сели.

– Товарищи, – начал редактор…

Гром небесный

– Товарищи, – начал редактор, – мы собрались, чтобы обсудить… Разобраться в истоках морального падения… Товарищ Довлатов безответственно передал свою рукопись «Зона» человеку, общественное лицо которого… Человеку, которым занимаются соответствующие органы… Нет уверенности, друзья мои, в том… А что, если этой книгой размахивают наши враги?.. Идет борьба двух миров, двух систем… Мы знали Довлатова как способного журналиста… Но это был человек двойной, так сказать… Два лица, товарищи… Причем два совершенно разных лица… Но это второе лицо искажено гримасой отвращения ко всему, что составляет… И вот мы хотим, образно говоря, понять… Товарищи ознакомились с рукописью… Прошу высказываться…

Господи, что тут началось! Я даже улыбался сначала.

Заместитель редактора К. Малышев:

– Довлатов скатился в болото… Льет воду на мельницу буржуазии… Опорочил все самое дорогое…

Костя, думаю, ты ли это? Не ты ли мне за стакан портвейна выписывал фиктивные командировки? Сколько было выпито!..

Второй заместитель редактора Б. Нейфах:

– У Довлатова все беспросветно, мрачно… Нравственные калеки, а не герои… Где он все это берет? Как Довлатов оказался в лагере?.. И что такое лагерь? Символ нашего общества?.. Лавры Солженицына не дают ему покоя…

Ответственный секретарь редакции И. Популовский:

– Довлатов опередил… У Солженицына не так мрачно… Я читал «Ивана Денисовича», там есть положительные эмоции… А Довлатов все перечеркнул…

Заведующий военно-патриотическимотделом И. Гаспль:

– Один вопрос – ты любишь свою родину?

– Как всякий нормальный человек.

Гаспль перебивает:

– Тогда объясни, что произошло? Ведь это же политическая диверсия!..

Я начал говорить. До сих пор мучаюсь. Как я унизился до проповеди в этом зверинце?! Боже мой, что я пытался объяснить! А главное – кому?!

– Трагические основы красоты… «Остров Сахалин» Чехова… «Записки из мертвого дома»… Босяки… Максим Горький… «Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей…»

Нейфах (перебивает):

– Кто это написал? Какой-нибудь московский диссидент?

– Это стихи Некрасова!

Нейфах:

– Не думаю…

Секретарь партийной организации Л. Кокк. Встает, дожидается полной тишины:

– Товарищи! Свойственно ли человеку испражняться? Да, свойственно. Но разве только из этого состоит наша жизнь?.. Существует ли у нас гомосексуализм? Да, в какой-то мере пока существует. Значит ли это, что гомосексуализм – единственный путь?.. Довлатов изображает самое гнусное, самое отталкивающее… Все его герои – уголовники, наркоманы, антисемиты…

Б. Нейфах:

– Антисемитизма мы ему не простим!

И. Гаспль:

– Но есть и проявления сионизма.

К. Малышев:

– В принципе, это одно и то же…

Л. Кокк:

– Я много бывал за границей. Честно скажу, живут неплохо… Был я у одного миллионера. Хорошая квартира, дача… Но все это куплено ценой моральной деградации… Вот говорят – свобода! Свобода на Западе есть. Для тех, кто прославляет империализм… Теперь возьмем одежду. Конечно, синтетика дешевая… Помню, брал я мантель в Стокгольме…

Редактор Г. Туронок:

– Вы несколько отвлеклись.

Л. Кокк:

– Я заканчиваю. Возьмем наркотики. Они, конечно, дают забвение, но временное… А про сексуальную революцию я и говорить не хочу…

Г. Туронок:

– Мне кажется, Довлатов ненавидит простых людей!..

И это он – мне! Тысячу раз отмечалось, что я единственный говорю «спасибо» машинисткам. Единственный убираю за собой…

И. Популовский:

– А ведь язык у него хороший, образный. Мог бы создать художественные произведения…