Алчность - Берг Анита

Мать рывком вскочила на ноги и натянула панталоны. Ничего не говоря, она лишь протянула сыну руку, трясущуюся, будто она стала старухой. Мальчик взял мать за руку и повел назад, к месту их ночлега. Все так же молча, они торопливо собрали свои пожитки и тихо растворились среди деревьев, стараясь двигаться как можно быстрее и неслышнее. Оба они думали о трупе, оставшемся лежать на траве, и о том, не было ли у того человека товарищей.

Они шли всю ночь и только на рассвете остановились у небольшого ручейка.

— Благодарю тебя, сынок. Ты проявил такую храбрость, что твой отец будет гордиться тобой, — сказала Софи.

Дитер подумал, не сказать ли ей, что папа мертв, но решил этого не делать, проявив не свойственную его возрасту мудрость: он решил, что мама и так достаточно натерпелась сегодня.

— Почему ты не позвала меня, когда появился тот человек? — вместо этого спросил он.

— Я не хотела пугать тебя, не хотела, чтобы ты это видел, — ответила Софи, со смущенным видом отводя взгляд. — Я люблю тебя, Дитер, — помолчав, добавила она.

— О, мамочка! — Чтобы скрыть замешательство, мальчик вынужден был отвернуться.

— Ну что ж, теперь я, по крайней мере, знаю, что лежало у тебя в рюкзаке, — сказала его мать уже совсем другим тоном — очевидно, она заметила его состояние.

Пять месяцев спустя после начала путешествия они наконец-то достигли Берлина. В первое время их терзал жестокий холод, затем — сильная жара. Гордость и оптимизм сменились упадком духа и страхом. Они пришли в столицу страны, потерпевшей поражение в войне, в город, который был фактически уничтожен. Стоя на усыпанной битым кирпичом улице, среди пыли разбомбленного, превращенного в руины Берлина, они наконец-то осознали реальность поражения.

Они прибыли на небольшой повозке, уставленной коробками с фруктами, которые на летней жаре быстро начали гнить. Несколько дней назад Софи обменяла свое кольцо с бриллиантом на эту повозку, лошадь и фрукты: она разумно надеялась, что в условиях нехватки продуктов сможет выгодно продать фрукты на черном рынке и с помощью вырученных денег начать новую жизнь. Но в своих планах она не учла того простого обстоятельства, что продукты должны попасть на рынок быстро. Несомненно, именно трудность перемещения по послевоенным дорогам заставила фермеров, живущих за пятьдесят миль от Берлина, с такой охотой продать ей все. А когда они медленно ехали по когда-то таким красивым улицам города, старая лошадь, которую к тому же недостаточно кормили и поили, вздернула голову, заржала и пала, опрокинув повозку. Не успели Дитер с матерью моргнуть глазом, как из руин зданий появились какие-то люди, подбежали к ним и с глазами, горящими от возбуждения, начали хватать подгнившие плоды. Лошадь все еще дергалась, когда на нее обрушились первые удары — люди с топорами и ножами принялись расчленять ее, буквально разрывая на куски. Во все стороны брызнула кровь, в воздухе повис ее сладкий запах.

Уставший и грязный Дитер отвернулся, ощущая лишь отчаяние, отвращение и грусть — он успел привязаться к старушке-лошади. Но реакция Софи была иной.

— Не смей! — услышал мальчик ее визг. — Это моя шуба!

С этими словами она вырвала свое все еще роскошное, хотя и порядком потрепавшееся меховое пальто из рук какой-то женщины. Дитер бросился вперед — как раз вовремя, чтобы успеть подхватить чемодан и саквояж, принадлежавшие его матери. Свой чемодан он спасти не успел — но, по крайней мере, у него остался рюкзак.

— Далась тебе эта шуба, — сказал он матери, когда они устало плелись по городу, пытаясь узнать улицы и отыскать дом его отца. Но все изменилось до такой степени, что сделать это было чрезвычайно трудно.

— Похоже, пока жизнь придет в норму, пройдет больше времени, чем я предполагала. Шуба понадобится нам зимой, — ответила Софи.

Она с решительным видом зашагала дальше.

— Если твоего отца нет в доме, то даже не знаю, что мы будем делать, — проговорила она.

«Или если дома больше нет», — добавил про себя Дитер, глядя на царившую вокруг разруху. Дом они все же нашли. От огромного особняка остались только стены.

— Что же теперь? — спросила Софи. Все ее тело от усталости и разочарования разом обмякло, на лице проступило отчаяние.

— Возможно, уцелел подвал, — мудро заметил Дитер, испытывая жгучее желание стереть с лица матери понурое выражение, и прошел через пролом, который когда-то был массивными железными воротами.

Дверь подвала оказалась заколочена досками, на них было мелом написано, что того, кто попробует сюда забраться, могут застрелить без предупреждения.

— Но мы же здесь не посторонние? — проговорил Дитер и оглянулся, ища, чем можно оторвать доски.

Внутри было темно, Дитеру показалось, что тут пахнет крысами и гнилью. Повсюду грудами лежал измельченный уголь, кроме того, здесь стояла кое-какая мебель.

— Мы можем все это вычистить, — сказала Софи. Было заметно, что это открытие прибавило ей бодрости.

— Тут есть вода, — крикнул Дитер от раковины, стоящей под заколоченным окном.

— Вот и чудесно. Сегодня мы будем спать в чистоте и уюте, — ответила Софи и, начав отгребать уголь от двери, запела какую то веселую песенку — впервые за много месяцев.

— Когда твой отец вернется, здесь уже будет полный порядок. Думаю, он решил пересдать окончание войны в каком-нибудь безопасном месте.

— Мама… — Дитер помолчал. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Слушаю тебя. — Она с вопросительной улыбкой посмотрела на него, стоя в полоске солнечного света, пронизывающего мрак.

— Папа мертв. — И он рассказал Софи об ужасном открытии, сделанном им в охотничьем домике. Его голос был бесстрастным, словно он при этом ничего не ощущал: только так он мог облечь в слова ужас, испытанный им тогда в подвале. Он знал, что если выдаст свои истинные чувства, то больше не сможет сдерживаться и начнет выть от горя, а это лишь усилит боль матери. Софи закрыла уши ладонями и словно в замедленной съемке опустилась на пол. Там она сжалась и начала раскачиваться взад-вперед, издавая странные пронзительные звуки — впервые за несколько месяцев Дитер увидел, как она плачет.

Он неловко обхватил ее руками и начал раскачиваться вместе с ней.

— Я позабочусь о тебе, мама, я пообещал это папе. Не плачь, я с тобой..

Стоя в темном подвале, он утешал ее — маленький, худой от недоедания восьмилетний мальчик, который уже почти стал мужчиной: он знал, что пять месяцев, прошедших с начала их путешествия, бесповоротно положили конец годам его детства.

Франция, осень 1992

Гатри Эвримен был наделен богами благословенным даром — ему было достаточно поспать четыре-пять часов в сутки. Обычно он просыпался часов в шесть, чувствуя себя бодрым независимо от того, каким излишествам предавался предыдущим вечером. Гатри любил рассказывать знакомым, что он весьма тактичен — никогда не требует, чтобы все обитатели дома просыпались вместе с ним в столь ранний час. Правда, он почти каждое утро шатался по вилле, хлопая дверями, роняя вещи и производя как можно больше шума в надежде на то, что ему удастся разбудить слуг или гостей, заночевавших в доме. Когда же его замысел удавался, он долго извинялся за свою невнимательность, притворяясь, что шум был случайностью. Пожалуй, его можно было бы сравнить с большим щенком, который требует постоянного внимания окружающих и обижается, если с ним никто не играет.

На следующий день после ужина в «Карлтоне» он проснулся в пять утра и начал почти бесшумно ходить по вилле — внимание окружающих сегодня ему не требовалось. Быстро умывшись, он, в мягких замшевых туфлях красного цвета с вышитой спереди его личной эмблемой, спустился по белой мраморной лестнице. В комнатах было так тепло, что он мог ходить по вилле в одной тонкой батистовой ночной рубашке. Войдя в украшенный колоннами холл, он задержался у больших ваз с белыми цветами и некоторое время обрывал увядшие лепестки. Затем подошел к богато украшенному зеркалу фирмы «Чиппендейл» и поправил свечи в подсвечнике, после чего раскрыл дверь, почти невидимую в стене, расписанной под дворик в итальянском стиле, и прошел в кухню.