Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

солдаток: их мужей не было, когда они явятся, придется устроить уже новый дележ всего крест‹ьянского› имущества поровну… Наступило отрезвление. В экономию стали приводить угнанный скот… Василевские крестьяне стали рубить лес в имении гр‹афа› Капниста, но крестьяне с. Михайловки запретили, считая, что они имеют больше прав. Рубка леса была прекращена. До открытого столкнов‹ения› дело не дошло («Южн‹ый› кр‹ай›», 23-XI-1917).

28-XI-17

Под Белгородом в Харьковской губ‹ернии› идет форменное и, по-видимому, кровопролитное сражение. Об этом сообщает уже офиц‹иальный› орган харьковского губ‹ернского› комиссариата «Нова громада». Эшелоны ударников, с которыми, по слухам, идет Корнилов74, движутся из Могилева на Дон, кружным путем. Большевистские войска задержали их между Сумами и Белгородом. Идет бой из-за обладания станцией Томаровкой в 28 верстах от Белгорода. По-видимому, Корнилова с этими эшелонами нет, а есть Деникин75. По-видимому, ударникам удалось овладеть Томаровкой и «сражение происходило приблизительно верстах в 15 от Белгорода. В городе слышна канонада, доставляются раненые… Уже 25 с утра магазины не открывались, занятия в учебных заведениях прекращены. Город (по распоряжению революц. штаба) не освещается и погружен в полнейшую темноту… Кровопролитие в самом сердце России» («Южн‹ый› кр‹ай›», 26-XI).

29 ноября

22 ноября газета нар‹одных› социалистов, которая вместо «Народного слова» теперь называется «Слово в цепях», напечатала мою телеграмму по поводу гнусностей, проделанных над Плехановым. К нему, больному, три раза врывались с обыском, который производили чрезвычайно грубо. Положение больного ухудшилось. Пошла горлом кровь. Я уже думал, что моя телеграмма пропала в недрах большевистской цензуры. Но она напечатана[7].

В том же номере газеты напечатана заметка «Саботаж просителей»: оказывается, что в Смольном с просителями очень любезны: по возможности удовлетворяют все просьбы. Давно бы выпустили и арестованных «за направление» журналистов, в том числе с.-р. и с.-д., если бы они сами или за них попросили. Но — просители не идут. «Одно время, — говорит шутливо А. Смирный, — предполагалось назначить премию каждому просителю. Теперь за недостатком денег этот проект оставлен и предполагают „предавать саботирующих просителей военно-революционному суду“».

Чернов в последней конференции петрогр‹адской› организации партии соц. — революционеров уже счел нужным заявить:

«Мы, всегда боровшиеся за Учредительное Собрание и во имя его, мы всенародно заявляем: если кто-либо посягнет на Учредительное Собрание, — он заставит нас вспомнить о старых методах борьбы с насильниками, с теми, кто навязывал народу свою волю. Если услышат они наш голос и если он остановит новую готовящуюся авантюру, тем лучше, если нет — не наша вина. Во всяком случае, они предупреждены» («Власть народа», 19-XI-17).

Этого еще недоставало! Чернов человек способный, но весь ушел без остатка в кружковую психологию. За границей доводил до нелепости антиоборончество, в России не мог отказать себе в удовольствии, несмотря на это, войти в оборонческое министерство76, наделал немало глупостей, вел некрасивую кампанию против Керенского77 и теперь с легким сердцем декларирует возврат к террору, т. е. к убийствам из-за угла… Трудно проявить более попугайский автоматизм и отсутствие чувства действительности! Сделать из Лениных и Троцких мучеников пролетариата, оправдать заугольным насилием открытые насилия красногвардейцев… Идея! А ведь — чего доброго. Мы и после революции остаемся рабами[8]

5 дек‹абря› 1917

В газете «Свобода и жизнь» — «органе демократической интеллигенции», издающемся в Москве78 кружком писателей (с оттенком индивидуализма), напечатано 27 ноября письмо студента Льва Резцова, которое редакция озаглавливает «Вопль отчаяния».

«Месяца три назад, — пишет этот студент, — я записался в студенческую фракцию партии нар‹одной› свободы с искренним желанием работать в ней». В окт‹ябрьско›-ноябрьские дни всей душой стоял на стороне белой гвардии и своих товарищей, боровшихся с большевиками.

Теперь он вышел из партии. Этого мало, — он зовет к большевикам. Почему? Сила на их стороне. «Большинство, способное штыком и пулеметом защищать свои идеи, это большинство несомненно на стороне большевиков». Отрезвить массы могут только факты…

Итак, пусть большевики тащат к пропасти. Но это единственный выход. Остается одно: во имя родины помочь большевикам в их прыжке. Иначе погибли мы все, погибла Россия! «Они уверены в успехе, следовательно, есть еще надежда». «Может быть, загорится действительно и на Западе великая революция».

«Может быть, — прибавляет Резцов, — я не согласен с некоторыми (?) положениями большевизма, может быть, бесчестно поступают большевики, скрывая от масс, какую страшную игру они ведут, — игру на всемирную революцию…» Но… автор прибегает к сравнению, когда-то употребленному В. А. Маклаковым79. Россия — автомобиль, управляемый безумно смелым шофером. Автомобиль катится с горы. Впереди пропасть. И автор призывает не мешать безумно смелому прыжку… Авось перепрыгнут… Вот когда вспомнишь французское: comparaison n'est pas raison80.

Редакция оговаривается, что печатает письмо единственно как психологический документ, свидетельствующий об отчаянии и пессимизме интеллигенции.

По-моему — это документ действительно интересный, указывающий на самое страшное, что есть в нашей революции. Наша психология — психология всех русских людей — это организм без костяка, мягкотелый и неустойчивый. Русский народ якобы религиозен. Но теперь религии нигде не чувствуется. Ничто «не грех». Это в народе. То же и в интеллигенции. Около 1905 г. мне был прислан рассказ для «Р‹усского› бог‹атства›». Рассказ плохой, но симптоматически ужасный: в нем автор не только без негодования, но с явным сочувствием рассказывает о кружке интеллигентов, совершающих во имя революции всякие максималистские гнусности… И всего интереснее и страшнее — что автор непосредственно перед этим был… толстовцем, даже «несколько известным в толстовских кругах». Я с омерзением читал эту плохую повесть, но если бы это было возможно, я бы напечатал ее в назидание в каком-нибудь журнальчике для refus'es81, как образец «бесскелетности» русской психологии. Успех — все. В сторону успеха мы шарахаемся, как стадо. Толстовец у нас слишком легко становится певцом максимализма, кадет — большевиком. Он признает, что идея — лжива, а образ действий — бесчестен. Но из чисто практических соображений он не считает «грехом» служить торжествующей лжи и бесчестию…

Это и есть страшное: у нас нет веры, устойчивой, крепкой, светящей свыше временных неудач и успехов. Для нас «нет греха» в участии в любой преуспевающей в данное время лжи… Мы готовы вкусить от идоложертвенного мяса с любым торжествующим насилием. Не все это делают с такой обнаженной низостью, как Ясинский, извивавшийся перед царской цензурой и Соловьевым, а теперь явившийся с поздравительными стишками к большевикам, но многие это все-таки делают из соображений бескорыстно практических, т. е. все-таки малодушных и психологически-корыстных…

И оттого наша интеллигенция, вместо того, чтобы мужественно и до конца сказать правду «владыке народу», когда он явно заблуждается и дает