Фотография с прицелом (сборник) - Виктор Пронин

– Я сейчас выкину тебя из самолета!

– Есть куда более надежное средство, способное заставить меня заговорить.

– Ну?..

– Надо обратиться к стюардессе.

– Хорошо, обращусь, и что?

– И все.

Пафнутьев долго молчал, потом из его груди вырвался глубокий вздох облегчения.

– Я просто забыл, с кем имею дело, – покаянно произнес он.

– Да, это с тобой случается, – согласился Худолей.

– Простите!.. – Пафнутьев остановил стюардессу, пробегавшую мимо, попросил ее наклониться и доверительно прошептал на ухо: – Вот этот пассажир, который сидит рядом со мной, очень страдает.

– Боже! Что с ним? Я сейчас приглашу врача!

– Не надо врача. Ему помогут сто граммов водки.

– Сто пятьдесят, – поправил Худолей.

– А он будет хорошо себя вести? – с усмешкой осведомилась девушка.

– Я за него ручаюсь, – ответил Павел.

– Ему и бутербродик не помешает?

– Не помешает.

– А какой бутербродик?

– Хороший.

– Поняла, – сказала стюардесса и исчезла.

Она появилась через пять минут с маленьким подносом. На нем стоял хрустальный бокал с водкой. Рядом на блюдечке красовался хлеб с кусочком масла, красной икрой и тремя маслинами.

– Ого! – восхищенно воскликнул Пафнутьев. – От такого угощения и я не откажусь.

– Я вас правильно поняла? – спросила стюардесса.

– Я в этом уверен! – с шутливой суровостью ответил Павел.

Девушка опять появилась через пять минут. Повторилось все – и хрустальный бокал с водкой, и красная икра, и черные влажные маслины.

Честно признаюсь, что автор этой книжки на данном месте сглотнул набежавшую слюну, прервал повествование и проворчал завистливо себе под нос: «Да и я не нашел бы сил отказаться! Уж больно компания хороша!»

Наши герои молча чокнулись звонким хрусталем, вызвав завистливый стон пассажиров мужского пола, сидящих в соседних креслах, молча съели по бутербродику. Подошла улыбчивая девочка и унесла пустую посуду.

Пафнутьев так же молча проводил ее взглядом, пока она не скрылась за занавеской.

Придя в себя, он сурово посмотрел на Худолея и заявил:

– Я тебя слушаю.

– Значит, так. Докладываю. Наступил момент, когда в вашей беседе возникла пауза. Тогда этот хмырь поганый, убийца и насильник говорит вам отвратительным своим голосом, мол, напрасно вы радуетесь, уважаемый…

– Он не называл меня уважаемым. Обращаться к кому-либо с этим словом – уже оскорбление.

– Согласен. Но суть не в этом. Он сказал примерно следующее: «Ваша радость преждевременная. Вы еще ничего не доказали, а я еще ни в чем не признался».

– Он прав.

– Нет. Он не прав. Да, работа не закончена. Но мы уже кое-что доказали, а он кое в чем признался. Мы не барахтаемся в болоте догадок, предположений и сомнений, стоим на твердой почве фактов, вещественных доказательств…

– Молоток на подоконнике? – с усмешкой уточнил Пафнутьев.

– Не надо, Паша. Не стоит сомневаться в очевидном. Я имею в виду ржавую пуговицу с пропеллером в кулачке у девочки. Да, это косвенное доказательство, но в нем содержится та самая железная убедительность, которая повергла в шок этого отвратительного убийцу и насильника. Ты помнишь, что он лопотал? Смысл его жалких оправданий сводится к следующему: «Поймите меня и простите, люди добрые!»

– Слушал бы я тебя бесконечно. Но мы прилетели. Стюардесса просит нас пристегнуться. Мы обещали ей вести себя послушно.

– А я уже хотел было повторить наш невинный заказ.

– Повторим после мягкой посадки. Опять же там Шаланда весь истосковался. Информации ждет мужик. Ничего, будут ему новости.

Новости начались прямо с утра. Первым принес сюрприз Игорь Зайцев. Он вошел в кабинет легкой, пружинистой походкой, чуть улыбнулся, здороваясь с Пафнутьевым, кивнул Худолею, задержал взгляд на курточке, висящей на дверце шкафа с документами.

Потом арестант положил руку на спинку стула и спросил:

– Я могу присесть?

– Если можете, то почему не присесть, – с усмешкой ответил Пафнутьев и полюбопытствовал: – Как прошла ночь?

– Бывали ночи и получше.

– Как я вас понимаю!

– Что вы имеете в виду?

– А вы? – уточнил Пафнутьев.

Зайцев молча передернул плечами, не зная, что ответить этому улыбчивому следователю.

– Видите ли, Игорь, у меня есть некоторые представления об одной вашей ночи, достаточно бурной, как мне кажется. Но это было давно. А сегодняшнюю ночь вы провели на новом месте. Я, как и положено гостеприимному хозяину, интересуюсь, нет ли жалоб, нареканий, недовольства.

– Спасибо, все было прекрасно.

– Сновидения посетили?

– Спал как убитый.

– Простите, как кто?

– Как убитый.

– Хм. В нашем заведении такие сравнения рискованны.

– Учту, – сказал Зайцев.

– Сокамерники не обижали?

– Нет, а за что? Отличные ребята.

– Интересовались? – не отставал Пафнутьев.

– Чем?

– Ну, как. Любопытно все-таки, за что, за какие подвиги попал человек в такое вот не самое веселое место.

– Сказал все как есть. Ошибочка, дескать, вышла, с кем не бывает.

– Поверили?

– Пришлось вашу версию рассказать.

– А какая у меня версия? – спросил Пафнутьев.

– Да ладно. Сами знаете.

– Ничего я не знаю. Да и нет у меня никакой версии. Вот чистый лист бумаги передо мной лежит. Что ты мне расскажешь, то и запишу.

– И вранье запишете?

– Вранье запишу с особым удовольствием. И все это судье на стол положу. Пусть разбирается, решает, насколько чистосердечны твои россказни, лукавы и лживы показания. Правду, мною обнаруженную и доказанную, тоже на судейский стол отправлю. Всего тебя выпотрошу, наизнанку выверну и предъявлю. Пусть народ полюбуется. А ты будешь вертеться. Как вошь на гребешке.

– Начинайте, Павел Николаевич. Как говорится, вперед без страха и сомнений.

– Куражишься ты, Игорь, совершенно напрасно. Все только начинается. За предстоящий год мы с тобой хорошо познакомимся, десять раз поссоримся, двадцать помиримся. Ты мне столько расскажешь о себе, что через год я буду знать тебя лучше, чем твоя мама, жена, детишки и собутыльники, вместе взятые. Я все это говорю вовсе не потому, что мне так кажется. Иначе просто и быть не может. Ты ведь у меня не первый и даже не сотый. Я уже сейчас знаю все, что ты мне будешь говорить на первом допросе, что скажешь на десятом.

– Пугаете, Павел Николаевич?

– Ничуть. Делюсь. Придет время, и уже я буду выискивать в деле, в твоих показаниях, что бы еще такое упомянуть, как помочь тебе, уберечь хотя бы от пожизненного срока, чтоб ты побыл на этом свете еще немножко, а то и полетал бы над ростовскими просторами.

– А что, и пожизненный срок может случиться?

– Ну так ты ж прикинь сам. Три трупа по предварительному сговору!

– Да не было никакого сговора! Мы и сами этого не хотели, в ужас пришли от того, что случилось!

– Я знаю, – негромким печальным голосом проговорил Пафнутьев. – Мне все это известно, Игорек.

– Откуда?

– Умный потому что. Не может такого быть, чтобы вчерашние одноклассники затевали массовое изнасилование и убийство своих подружек. Дурь накатила. Порнухи насмотрелись. Плохой водки выпили. У девочек слова дурные выскочили. Вот и все, Игореша. Хотя нет, есть еще кое-что. Школа не подготовила вас к принятию взрослых решений. Из десятого класса вы вышли детьми, капризными, тщеславными, злыми. А если одним словом – тупыми.

– И что же теперь? – растерянно спросил Зайцев.

– Пришло время рассчитываться. За все надо платить, Игорек. – Пафнутьев через весь стол придвинул Зайцеву лист чистой бумаги и шариковую ручку. – Ты напиши-ка на этой бумажке фамилии двух твоих приятелей, которые были вместе с тобой в ту давнюю весеннюю ночь. Не робей. Я-то знаю их фамилии, а тебе это зачтется. Видишь, я уже поблажки готовлю для твоего будущего приговора.

Зайцев был так увлечен и растроган словами Пафнутьева, что не вполне сознавал, что делает. Он взял ручку, быстро написал две фамилии, но тут же спохватился, сообразил, что выдает соучастников преступления. Игорь разорвал листок пополам, потом еще раз и еще. Мелкие клочки уже не поддавались, не рвались. Он подошел к окну и выбросил их в форточку.

Пафнутьев встретился взглядом с Худолеем, указал на окно.

– Подожди! – остановил он верного помощника, рванувшегося к двери. – Тебя искал Шаланда. Созвонись с ним прямо сейчас и спроси, в чем дело. Скажи ему, что я освобожусь через час и найду его. Ты все понял?

– Заметано, Паша! – ответил Худолей уже из коридора.

– Возвращаемся к нашим баранам, – сказал Пафнутьев, повернувшись к Зайцеву. – Я вот что подумал. Те слова, которые ты только что произнес. Мол, у нас не было преступных намерений, все случилось нелепо и неожиданно. Их уже можно истолковать как явку с повинной. Если ты не возражаешь, конечно. Но тебе придется ее подписать. Ты как?

– Вырвались слова. Чего не бывает в разговоре. Но как-то вы уж больно круто. Разжалобили меня школьными делами, я раскис. Короче, не готов я к явке с повинной.