МЕНТАЛЬНАЯ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ Сборник: рассказы, повести - Виктор Дьяков

            - Хороший ты парень. Вот бы все такие русские были, мы бы с вами так хорошо жили…

            В сложившейся после возвращения местных ситуации, русские стремились уехать из автономии. Он не раз слышал, как мать чуть не плача упрашивала отца уехать из этого ада. Но в Советском Союзе с его системой прописки не благоволили текучке населения, переездам его с место на место. Да и куда ехать, здесь как-никак дом, а обустраиваться на новом месте, нужны средства. Прописка и бедность – вот что держало большинство русских в этом ненавидимом ими городе. Но молодёжь вырастая,  и не желая из битых унижаемых щенков на всю жизнь превращаться в унижаемых собак, делала всё возможное, чтобы уехать. Для парней одной из таких возможностей стало поступление в военные училища. Этим объясняется, что очень много русских молодых людей из Северо-Кавказских автономий в период с шестидесятых по восьмидесятые годы поступили именно в военные училища. Они надеялись таким образом больше никогда не возвращаться в этот ад… который был их родиной, где они выросли как те щенки, которых с детства беспощадно били, больно били физически и во сто крат больнее морально.

                                                                                  2

            - Товарищ генерал, прибыли представители совета старейшин близлежащих посёлков и сёл,- доложил начальник штаба.

            Командующий посмотрел в окно КУНГа. Возле входа топтались восемь пожилых местных, одетых по-разному, кто в гражданских костюмах европейского покроя, кто в черкесках с газырями, хромовых сапогах и кинжалами на поясе. Роднило их одно – все были в высоких отлично выделанных каракулевых папахах.

- Пусть войдут,- вроде бы обыденно, но с внутренним напряжением произнёс Командующий.

Он очень боялся таких встреч. Он, Командующий, за которым многотысячная армия с тан-

ками, артиллерией, авиацией, которая может смести эти селения вместе с их обитателями… Он боялся, что местные, пришедшие выразить ему заверения, что они люди мирные, что в их селениях нет и никогда не было боевиков… Он боялся, что эти старики прочтут в его глазах затаённый страх перед ними, страх битой собаки, и его тщательно скрываемая тайна, перестанет быть тайной.

            Они вошли, восемь старейшин, с достоинством поздоровались. Некоторые, видимо, когда-то служившие ещё в Советской Армии говорили: «Здравия желаем». Он изобразил радушие, попросил присаживаться, осведомился о делах: сеяли ли в этом году, как перезимовал их скот… Он ведь вырос здесь и знал, как надо начинать разговор, все эти ничего не значащие вежливые фразы, тогда как на самом деле собеседники ненавидят, готовы резать друг другу головы, угонять тот же скот. Резать головы здесь призывали даже в детских сказках. Такие уж обычаи сложились у здешнего народа.

            Старейшины наперебой стали хвалить Командующего, всячески подчёркивали, что он их земляк, знает обычаи, что его войска ведут себя не в пример лучше, чем те, кто наступает с противоположной стороны, из второй армии. Ну, это и понятно, ведь тот командующий не знает, как следует вести себя с людьми гор. Тупой прямолинейный солдафон, беспощадно жгёт всё под ряд, уничтожает целые селения, головорез под стать Ермолову. В общем, ведёт себя как фашист, недаром его объявили врагом горского народа. Но уважаемый командующий первой армии совсем другой человек. Конечно, и в подчинённых ему войсках случаются досадные инциденты… Тот старейшина, который говорил от имени всех, имел высшее образование – на лацкане его пиджака поблёскивал университетский «ромбик»:

            - Вот список, в котором перечислены случаи, в которых мы просим вас разобраться и наказать виновных. Мы понимаем, у вас, товарищ генерал, столько забот, но мы вынуждены обратиться непосредственно к вам, потому что командиры полков, чьи солдаты и офицеры совершили эти низкие поступки, не приняли никаких мер к преступникам. Поверьте, это не какие-нибудь кражи курицы или барана. Мы не стали бы беспокоить такого уважаемого человека по пустякам…

            Командующий ощущал на себе энергетику взглядов, которыми его ощупывали злые цепкие глаза из-под папах. Этот образованный заливается соловьём, а остальные… Остальные пытаются понять, что за человек перед ними, насколько опасен, их семьям, роду, селениям, стоит ли его бояться, то есть уважать, или нет. Слово уважать и бояться на Кавказе всегда являлись синонимами. После того как кавказец почти тридцать лет правил Россией этот «обычай» внедрился и в мировоззрение многих русских. На данной основе советские руководители пытались строить свои отношения с Западом. Но смешивание этих понятий совершенно несвойственно характеру русского народа, ведь для него понятия бояться и уважать – противоположны, антонимы.

            Генерал тоже испытующе смотрел на старейшин. Он, в отличие от присутствующего здесь НШ, смотрел на них не как на непонятные этнографические экспонаты. Он умел «расшифровывать» их. Вот этот краснобай с ромбиком, до войны преподавал в институте, брал подношения, устраивал своих родичей, едва умевших писать, в свой ВУЗ. Как началась война, спрятался у родственников в родном селе. А лет тридцать назад, будучи студентом, участвовал в «опускании» своих славянских однокурсников, похабил русских девчонок, а может даже участвовал в групповых изнасилованиях тех же девчонок, за которых местные почти никогда не несли наказания, ибо запуганные родственники тех девушек, чаще всего забирали заявления. Это они к старости становятся степенными и благообразными, а по молодости ничем не отличались от тех же нынешних боевиков. Или вот тот, в черкеске, при советской власти был председателем поссовета… Генерал знал тот посёлок, там с середины семидесятых поставили на «конвейер» всех русских девушек и женщин, а русских тогда там насчитывалось не менее сорока процентов населения. Сейчас осталось несколько стариков и старух. Интересно, по молодости этот тогдашний, по всей видимости, комсомольский активист, тоже являлся одним из «звеньев», функциональной частью джигитского конвейера, через который должны быть пропущены все русские женского рода в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет, жившие в том посёлке?

            Кажется, ему удалось выдержать их изучающие взгляды, не дрогнуть, не выдать себя, они не прочитали в его глазах слабости, страха. Во всяком случае, выражения презрительного пренебрежения он в лицах старейшин не уловил. Посетители до конца «аудиенции» оставались настороженно-внимательными, по всему, так и не распознав, что из себя представляет этот русский генерал, родившийся и выросший здесь. Прощались с обязательными ничего не значащими благими пожеланиями. Потом Он взглянул на переданный ему, отпечатанный на лазерном принтере список «преступлений». В этих селениях в условиях войны имелись компьютеры, в то время как в сёлах мирной России компьютер был едва ли не музейной редкостью. Первым в списке значился банальный грабёж, контрактники зашли в дом и забрали тридцать тысяч долларов… В селе? Откуда у простого чабана такие деньги, да ещё длинный перечень золотых украшений? Второе… механик-водитель САУ также в рядовом посёлке начал утюжить гусеницами личный автотранспорт. Раздавил и искорёжил двенадцать единиц, из них два «Мерседеса», три «Фолксвагена», две «Тойоты», один «КАМАЗ», один зерноуборочный комбайн, три «ЗИЛ 131». С этим всё предельно ясно – увидел во дворах «бедных джигитов» эти машины и озверел, вспомнив свою нищую, убогую Родину, где, как это ни странно, эти машины, кроме иномарок, производят…

            - Надо ж… комбайн в личном пользовании, такого я ещё не видел, усмехнулся Командующий, передавая бумагу НШ.- Разберись, что тут правда, а что наговор. И насчёт этих машин, пусть специалисты из автослужбы по номерам двигателей определят в угоне ли они. Обычно ингуши их в России воруют, сюда пригоняют и продают.

            - Слушаюсь,- с готовностью ответил НШ.

            Но не этой встречи Он боялся больше всего. После обеда ему предстояло беседовать с солдатами и сержантами, представленными к правительственным наградам. На такие встречи Он всегда шёл с чувством зависти. Он не мог понять, почему эти совсем молодые мальчишки не боятся, совсем не боятся звероватых джигитов. Нет, это было выше его понимания, ведь их боятся все, и не только он, или такие же русские жители автономий, запуганные с детства. Он помнил, как по пьяни проговорился отец, признавшийся, что совсем не боялся на фронте немцев, хоть и прозвала их советская пропаганда «фашистским зверьём». Но этих, настоящих зверей, отец боялся и трезвый и пьяный, одного вида их боялся. Даже люди, выросшие далеко от Кавказа и не знавшие его «сынов», уже после непродолжительного общения с ними, тоже начинали их бояться. Командующий имел большой опыт командования, прошёл все ступени от взвода да армии и знал как джигиты «ставят на колени» целые подразделения. И ему это было вполне понятно, объяснимо. Как же можно не бояться зверей. Он с пониманием относился и к тому, что в российских городах с джигитами, всё равно какой кавказской нации опасаются сталкиваться и «менты», и «братки», и всякие там «скины». Даже большие начальники в высоких креслах считали за благо избегать конфликтов с любыми джигитами и их родственниками. Даже тот, кто призывал их «мочить в сортире», вскоре счёл за благо спустить этот призыв «на тормозах». Командующий воспринял это с удовлетворением, ведь это было ему близко, понятно, объяснимо. А этих он понять не мог, во всяком случае, большинство из них. Некоторые, правда, совершали свои подвиги случайно, даже со страху… этих он тоже мог понять.  Но большинство всех этих Лёх, Толиков, Иванов и, как ни странно, Ренатов, носивших русские, украинские, татарские… немецкие фамилии нисколько джигитов не боялись. Вот этого Командующий переварить не мог. Как, в стране, где со сталинских времён людей поголовно приучали уважать… то есть бояться кавказских джигитов, родилось столько людей, не испытывающих к ним никакого уважения, то есть не ведавших перед ними страха. Это непонятно, противно его разуму… разуму битой собаки.