Традиции & авангард. Выпуск № 3 - Коллектив авторов

стеклянные высотки, торчащие из-за деревьев.

– Вот это я понимаю – загасился, – восхищенно шепчет Вениамин.

Маша подбирает распластанную шубу и торопливо накидывает себе на плечи. Распускает гладкий хвост. Легонько дергает спиной – и вот уже видно: не случайная Маша, сгустившаяся из воздуха, а Вяткина, ночная царица.

– Поехали, – командует она призрачному экипажу, вытирая несуществующую тушь. Въевшаяся намертво привычка. – Я готова давать показания. Я все расскажу. Только папе надо набрать.

– Кажется, будет нам премия, – шепчет Евгений Борисович Вениамину, и тот тихонько смеется в ответ.

Виктор Коврижных

Виктор Коврижных родился в 1952 году. Служил в армии, работал трактористом и электросварщиком, шофером на угольных предприятиях Кузбасса, машинистом железнодорожного крана, составителем поездов. Последние пятнадцать лет работал в МЧС начальником караула при пожарно-спасательной части.

Автор семи поэтических книг. Стихи и проза публиковались в журналах «Смена», «Сибирские огни», «День и ночь», «Наш современник», «Огни Кузбасса» и других изданиях. Лауреат литературных премий – имени В. Фёдорова, «Образ» и журналов «Огни Кузбасса» и «Сибирские огни».

Проживает в Старобачатах Беловского района Кемеровской области.

Там, в народной глуши…

Знамение

Бабка Лукониха видела бога.

Видела дважды – на зорьке и в полдень.

Бог продвигался вдоль Волчьего лога

весь осиянный и в белом исподнем.

С утра обошла всё село и селянам

гуторила новость про чудо святое:

– Гляжу: он идёт, нет, плывёт над поляной,

а над головою кольцо золотое…

И, робко вздыхая, крестилась на гору.

Её утешали резонно старухи:

Знать, сыну Валерке амнистия скоро

иль будет от дочки письмо из Мозжухи…

Наверно, ей это приснилось. Поскольку

старуха – одна, да и бог в её сказе

был явно похожим на Климова Кольку,

что уголь привёз ей бесплатно на МАЗе.

Старая кузница

Копоть и сажа погасших огней.

Вход занавесил подрост тальниковый.

Не оседлать здесь воскресших коней –

ржой изошли стремена и подковы.

Звон наковальни полынью сокрыт,

зябко несёт из дверей пустотою.

Так просветлённой прохладой сквозит,

будто под кузней колодец с водою.

Льются протяжно сквозь щели лучи

цветом вечерней щемящей печали.

Словно наивного счастья ключи,

счастья, которое не доковали.

Полуистлевшие спицы колёс,

мохом покрыты венцы и стропила.

Ветхую крышу прошила насквозь

жгучим дремучим побегом крапива…

В полночь под лай деревенских собак

скорбная тень кузнеца оживает.

Тяжко вздыхает и курит табак,

в горне остывшем золу разжигает.

Глухо меха проворчат – и огни

вспыхнут на время и тут же погаснут.

Словно хотел озарить наши дни,

но убедился, что это напрасно…

* * *

Приболела старушка: одышка,

ломит грудь. Видно, срок помирать.

И, пока не окликнул Всевышний,

коровёнку решила продать.

На рога нацепила верёвку,

и на рынок с утра побрели.

Через час примостились неловко

у железной ограды в пыли.

Простояли полдня – бесполезно!

Поубавился шум суеты.

Коровёнка меж прутьев железных

обглодала сирени кусты.

Наконец-то, остановился

мужичок. Проявил интерес.

Не торгуясь, с ценой согласился

и уже за деньгами полез.

– Что ж, милок, не спросил про корову?

Сколь даёт? И которым телком?..

– А зачем? – усмехнулся сурово. –

Не доить, чай, на мясо берём…

– Что ты! – вскрикнула, сердцем немея, –

Разве можно такую под нож?

Обняла коровёнку за шею. –

Ты её у меня не возьмёшь!..

А корова как будто бы знала,

понимала душою немой,

вдруг рванулась из рук, побежала,

со всех ног побежала домой!..

Ничего вроде нету такого,

но пошёл с той поры пятый год:

коровёнка жива и здорова

и старуха здоровой живёт…

Сокровенность

Я возле дерева стоял оцепенело:

шли люди в белом из каких-то стран.

Вот принесли утопленницы тело

и опустили бережно в туман.

Я понял, что река остановилась.

Над мёртвым телом всколыхнулся крик.

Она спала, а мы ей только снились,

мы в сон вошли живыми в этот миг.

И он во мгле полночной длился, длился,

печаль судьбы неведомой тая.

Туман у ног, как смерти мысль, клубился,

и в сердце скорбь как речь небытия.

Вдруг голос птицы – радостный ручей

пролился вниз, он был доступен взгляду.

И я подумал: это соловей.

«Ах, соловей!..» – воскликнул кто-то рядом.

Потом я жить пошёл туда, где свет

сливался с ветром утренних побудок.

И люди в белом мне смотрели вслед,

сквозь мглу веков глазами незабудок…

На заброшенном хуторе

Погасших окон выцветшие ставни,

глухой заплот, поваленный в осот.

И – тишина, как будто слово тайны

сейчас Господь с небес произнесёт.

Покажется, что жизнь людей былая

из этих мест бесследно не ушла,

как память сокровенная, живая,

здесь в тишину незримо проросла.

И ощутишь ознобно чьи-то взоры,

лишь дунет ветер, травы шевеля,

и оживут обрывки разговоров,

мельканье лиц и запахи жилья.

Здесь постоять – как заново воскреснуть

с щемящим чувством грусти и вины.

Всплакнёт ли птица над судьбой окрестной –

и снова станет частью тишины…

После грозы

Прояснились небесные глаза,

раскинулась дуга над водоёмом.

Брела на север медленно гроза,

окрестности облаивая громом.

Дымился под лучами чернозём,

ручьи бросались весело с обрыва.

И наливалась жгучим кипятком

на пустыре воспрявшая крапива.

Закопошились куры в лопухах,

томился запах сена под навесом.

И, не успев обсохнуть, на глазах