Темный карнавал (сборник) - Рэй Брэдбери

Тимоти поднял хрустальный бокал с теплым красным вином – вином, что процежено через вены, разогнано мускулами сердца, прокачано сквозь мыслящий мозг.

Он поднял бокал таким движением, что все, кто был в доме, на него обернулись. Тетки, дяди, братья, сестры, двоюродные, родные!

И опрокинул в себя вино.

Махнул рукой сестре Лоре. Не отпуская ее взгляда, зашептал что-то тихим голосом – она слушала молча, застыв на месте. Шагнув к ней, Тимоти ощутил себя великаном, ростом с дерево. Водоворот веселья замедлился. Со всех сторон к нему были обращены настороженные глаза. Из всех дверей смотрели лица. Никто не смеялся. Мать удивленно подняла брови. Отец был поражен, но приятно; он все больше преисполнялся гордости.

Подойдя со спины, Тимоти взял руки Лоры, она не сопротивлялась, глаза ее остекленели. Под шепот он осторожно отвел назад ее голову, потянулся к длинной белой шее.

Тихонько куснул в шейную вену.

Огоньки свечей пьяно шатнулись. По крыше разгуливал ветер. Родственники смотрели, перемещались в тени, снова смотрели.

Тимоти отпустил Лору, запихнул себе в рот поганку, проглотил. А когда подействовало, забегал, молотя себя руками по бокам.

– Гляди, дядя Эйнар! Я наконец полечу!

Хоп-хоп – ходили его руки. Хоп-хоп – подпрыгивали ноги! Лица гостей так и мелькали вокруг!

На вершине лестницы, сам не помня, как там очутился, Тимоти услышал мать, окликавшую его снизу: «Стой, Тимоти!»

«Эге-гей!» – закричал Тимоти и, взмахивая руками, прыгнул в лестничный пролет.

На полпути вниз крылья, ему пригрезившиеся, растворились в воздухе. Он вскрикнул.

Его поймал дядя Эйнар.

Попав к нему в объятия, Тимоти продолжал по инерции махать руками. Изо рта незвано-непрошено полетели чужие слова.

– Я Сеси! Я Сеси! – объявил резкий голос. – Сеси! Милости прошу ко мне! Наверх, первая комната налево!

Слова заключил раскат хохота. Напрягая язык и губы, Тимоти старался его оборвать.

Все засмеялись. Эйнар поставил Тимоти на пол. Поток родни устремился наверх, поздравлять Сеси, Тимоти же, проложив себе путь в заполненной толпою темноте, распахнул ногой парадную дверь. Сзади послышался встревоженный оклик матери.

Бац! На холодную землю шлепнулся его обед.

– Ненавижу тебя, Сеси, чтоб тебе провалиться!

В глубокой тени сарая Тимоти заходился плачем и колотил кулаками по пахучему сену. Потом он затих. Из кармана блузы, где лежало безопасное убежище – спичечный коробок, выбрался паук. Пустился в путь по руке Тимоти. Обследовал шею, добрался до уха, залез туда и стал щекотать.

Тимоти затряс головой.

– Не надо, Паучина. Не надо.

Ощутив на барабанной перепонке легонькое ощупывающее касание паучьей ножки, Тимоти вздрогнул. «Не надо, Паучина». Он рыдал уже не так громко.

Паук пропутешествовал вниз по щеке, устроил остановку под носом мальчика, заглянул в ноздри, словно любопытствовал, как там в мозгу, неспешно вскарабкался на нос и там уселся, обосновался, разглядывая Тимоти блестящими зелеными глазками. Тимоти вдруг стало смешно.

– Убирайся, Паучина!

В ответ паук соскользнул на губы и легко прошелся по ним шестнадцатью зигзагами, запечатав рот мальчика серебристой нитью.

– Мммммммм! – крикнул Тимоти.

Шелестя сеном, Тимоти встал. Дождь отправился отдыхать, окрестности ярко освещала луна. От большого дома доносились слабые отголоски разгула: там играли в «зеркало-зеркало». Игра состояла в том, что к стене прислоняли громадное зеркало. Видя там закутанную фигуру, участники должны были угадать имя того, кто никогда, ни прежде, ни теперь, в зеркале не отражался и отражаться не будет!

– Что будем делать, Паучина? – Тенета на рту порвались.

Упав на пол, Паучина засеменил по направлению к дому, но тут Тимоти поймал его и возвратил в карман блузы.

– Ладно, Паучина. Пошли обратно. Что б там ни было, это будет забавно.

За дверью на Тимоти обрушился с платана зеленый брезент, сковав его ярдами шелковистой ткани.

– Дядя Эйнар!

– Тимоти. – Громыхая, как литавры, крылья расправились, подергались и сложились. Легко, как пушинку, подхватив мальчика, Эйнар посадил его себе на плечо. – Не вешай нос, племянник Тимоти. Каждому свое. Твой мир лучше, чем наш. Богаче. Наш мир – мертвый. Поверь мне, мы навидались. В нем только одна краска – серая. Чем короче жизнь, тем выше ее стоимость. На единицу времени. Попомни, племянник, мои слова.

Пробило полночь; дядя Эйнар, покачивая племянника на плече и что-то напевая, носил его из комнаты в комнату. Опоздавшие являлись толпами, и это давало старт новому веселью. Присутствовала прапра-прапра-(и неизвестно сколько еще раз прабабушка в египетских погребальных одеждах; на хрупкие птичьи косточки темно-бурого цвета навернуты долгие мили полотняных бинтов. Она не говорила ни слова, только стояла, прислоненная к стене и похожая на порыжевшую гладильную доску; в глубине глазных впадин светились далекие, исполненные немой мудрости огоньки. За завтраком в четыре часа многократная прабабка сидела, словно проглотив аршин, во главе длинного стола, где там и сям в ее честь поднимались рдяные бокалы.

Дедушка Том допоздна бродил в толпе, останавливал юных девиц, щипал, прихватывал деснами шею. От досады и отчаяния его лицо все гуще наливалось багрянцем. Бедняга дед – при его роде занятий не иметь зубов!

Большая группа молоденьких кузин бражничала, сгрудившись вокруг хрустальной пуншевой чаши. Над столом мелькали блестящие, как маслины, глаза, заостренные бесовские мордочки, бронзовые кудряшки; в столкновении тел, то ли нежных, то ли крепких, то ли девичьих, то ли мальчишеских, все больше замечалась пьяная неуступчивость.

Лора и Эллен, и с ними дядя Фрай, не обращая внимания на хмельной разгул, разыгрывали домашний спектакль. Они изображали невинных юных дев на прогулке; из-за дерева (кузина Анна) выходит Вампир (дядя Фрай) и улыбается невинным овечкам.

А куда это они направляются?

Да вот, к тропе вдоль реки.

А не позволят ли они их проводить?

С превеликим удовольствием.

Ухмыляясь в сторону и облизывая губы, Вампир сопровождает девиц.

У реки он готов уже напасть на одну из них, но тут девицы на него набрасываются, сбивают с ног и осушают его вены до последней капли. Расположившись на останках, как на скамейке, они заливаются смехом.

Так поступали и все на этом празднике Возвращения.

Ветер крепчал, звезды горели все ярче, шум становился оглушительным, пары кружились проворней, вино текло рекою. Тимоти не успевал всматриваться и вслушиваться. В сгущениях тьмы кипело и бурлило веселье, мелькали лица, появляясь, исчезая, сменяя друг друга. Мать, грациозная, высокая, красивая, легкой походкой поспевала повсюду, кланяясь направо и налево, отец следил за тем, чтобы потиры всегда были полны.