Описательная психология - Вильгельм Дильтей

Раньше чем перейти к более подробному рассмотрению трех основных глав, имеющих для подобной описательной и аналитической психологии решающее значение, мы дадим ее расчленение.

Общая часть такой дескриптивной психологии описывает, дает номенклатуру и, таким образом, работает над будущим согласованием психологической терминологии. Уже для этого ей необходимо расчленение. Дальнейшей задачей общей части является выделение структурной связи в развитой душевной жизни. Здесь анализу приходится прежде всего иметь дело как бы с архитектоническим расчленением готового здания: вопрос идет, прежде всего, не о кирпиче, цементе и рабочих руках, а о внутренней связи частей. Анализу надлежит найти структурный закон, согласно которому интеллект, жизнь побуждений и чувств и волевые действия связываются в расчлененные целые душевной жизни. Связь, выделяемая в этом структурном законе, составляется исключительно из живых опытов над отдельными соединениями душевных составных частей. Значение ее дано нам убедительнейшим образом во внутреннем опыте, согласно которому характер занимающей нас связи представляется нам одновременно телеологическим и каузальным. Одна из последующих глав будет посвящена изображению этой структурной связи.

Из телеологического характера этой связи вытекает другой основной закон душевной жизни, действующий как бы в направлении длины, а именно закон развития. Если бы в душевной структуре и в ее движущих силах не наблюдалось целесообразности и связи по признаку ценности, двигающей ее в определенном направлении, то течение жизни не было бы развитием. Поэтому-то развитие человека также мало может быть выведено из шопенгауэровой слепой воли, как из атомистической игры единичных психических сил в системах последователей Гербарта и материалистов. У человека развитие это имеет тенденцию привести к прочной связи душевной жизни, согласованной с жизненными условиями ее. Все процессы душевной жизни действуют в нас сообща для достижения такого рода связи, – как бы душевного облика; ибо различение и разделение также создают отношения и тем самым служат соединению. Формулы трансцендентальной философии относительно природы нашей способности к синтезированию представляют собой лишь отвлеченные и неподходящие выражения для этих свойств нашей душевной жизни, создающих в творческой работе как облик, так и развитие ее. В своем учении о процессе дифференциации и интеграции Герберт Спенсер правильно изложил некоторые черты этого развития. Насколько идеи эти соединимы с теориями германской спекулятивной школы и насколько возможно научное учение о развитии человека, будет рассмотрено в одной из дальнейших глав.

Третье общее соотношение заключается в смене состояний и в воздействии приобретенной связи душевной жизни на каждый отдельный акт сознания. Лишь после того, как будет постигнуто это широкое отношение, согласно которому каждый отдельный акт сознания обусловлен в своем возникновении и характере всей приобретенной душевной связью, можно отыскать истинные отношения между учением об узости сознания, единстве его и различиях наших внутренних состояний. Благодаря проникновению в это отношение свободная жизненность душевной жизни может быть раскрыта аналитически. В центре приобретенной душевной связи находится всегда бодрствующий пучок побуждений и чувств. Он сообщает интерес новому впечатлению, вызывает представление и придает известное направление воле. Интерес переходит в процесс внимания. Однако усиленное возбуждение сознания, составляющее сущность такого внимания, существует не в абстракции, а состоит из процессов, которые оформляют восприятие, формируют представление воспоминания, образуют цель или идеал, и все это происходит всегда в живой, как бы вибрирующей связи со всем приобретенным укладом душевной жизни. Все здесь жизнь. В моей более ранней работе о поэтике я показал несостоятельность учения о мертвом воспроизведении образов и выяснил, что один и тот же образ воспоминания так же мало, при новых условиях, может найти доступ в душу, как один и тот же лист возвратиться на следующий год на дерево. То же самое положение было за последнее время обосновано Джеймсом с поразительной силой реализма, свойственной его внутреннему восприятию.

Это внутреннее, в высшей степени объемлющее отношение, в котором отдельные процессы в сознании испытывают воздействие со стороны приобретенной связи душевной жизни, или, по крайней мере, ею обусловливаются, находится во внутренней связи со структурным законом душевной жизни. Оно зависит от действенности этой структуры, оно выступает лишь в связи с развитой дифференциацией структуры, благодаря которой восприятие, воспоминание, внимание, непроизвольные процессы и господствующая над ними воля могут быть отделены одно от другого. Центральная сила наших возбуждений и чувств, отношение их к внешним раздражениям с одной стороны, и к волевым действиям – с другой, обусловливают распределение состояний сознания, воспроизведение представлений и воздействие приобретенной связи представлений на сознательные процессы. Отношения воздействия идут отсюда к возникновению интереса, внимания, усиленного возбуждения сознания, которое существует затем в постигающих процессах. Через борьбу побуждений они переходят потом к возбуждению практического интереса; возбуждение это, в свою очередь, вызывает повышение и сосредоточение энергии сознания, выражающейся затем в процессах практической постановки вопросов, выбора и предпочтения.

Если, таким образом, состояния распределения сознания и процессы воздействия приобретенной душевной связи на образование сознательных актов и зависят от живых отношений, вытекающих из структуры душевной жизни, то они все же образуют связь, которую можно выделить путем абстракции. Эта связь открывается внутреннему опыту не тем же способом, что и связь структуры. Ибо члены ее и взаимодействие между ними в значительной и притом важнейшей части находятся вне пределов ясного сознания, или что то же, за пределами внутреннего восприятия. Мы ничего не знаем о природе воспроизводимого следа; как же можем мы знать что-либо о том, как происходит воспроизведение его? Или как связь подобных следов начинает определять сознательный процесс? Радостное упование на исключительное действие развитых ассоциативных отношений, при всяком вхождении представления в сознание, также должно было отпасть под напором точной критики. Кто мог бы отрицать, или доказать, что возможно и свободное всплывание представления без всякого посредства ассоциации? Кто мог бы решиться все случаи, которые представляют, по-видимому, пример такого непосредственного воспроизведения, изъяснить по излюбленному торжествующему способу сторонников ассоциативной психологии – ссылкой на скрытое посредствующее звено? Но кто, с другой стороны, решится отрицать существование такового? Или кто мог бы усомниться в возникновении посредствующих воспроизведений, не основанных на ранее установленной связи представлений? Так обстоит дело; тут, когда нас покидает внутренний опыт, психология должна была бы пока стремиться только к тому, чтобы дать точные описания, отделить одну от другой формы воспроизведения, а возможные гипотезы вводить лишь в самых скромных размерах. И подобно тому, как всякое понятие о природе факта, способного оказать действие и быть воспроизведенным, но возникающее бессознательно, как всякое суждение о том, относится ли такой факт к области психической, физической или психофизической, является гипотезой, подобно тому, как всякое понятие о возникновении воспроизведения есть лишь гипотеза и только гипотеза, – и всякая мысль о способе воздействия приобретенной связи подобных фактов на сознательные представления является опять-таки исключительно гипотезой. Гипотезы эти составляют собственно основание объяснительной психологии с того момента, когда англо-французская школа стала принимать свойства нервной системы за реальную объяснительную причину этого действия, а Лейбниц в своих "малых представлениях" противопоставил им другое основание для объяснения. Так как ясное каузальное познание душевной жизни без познания существующих в ней причинных отношений было невозможно, то конструктивный дух XVII столетия, развивший обе главные гипотезы, овладел психологией. Однако гипотезы эти подвержены затруднениям пока что неразрешимым. Взаимодействие сознательного и бессознательного для первой из гипотез непонятно. Она не в состоянии уяснить себе различие между душевными процессами, сопровождаемыми сознанием, и процессами, где это сопровождение отсутствует. Бессознательные представления других гипотез – просто слова, в которых заключается трансцендентная опыту проблема бессознательного психического, но которые ничего не дают для решения этой проблемы; как раз в этой области, где всякого рода теориям давали невозбранно волю, важно ныне произвести прежде всего описание разнообразных форм, в которых бессознательная связь действует на сознательные акты. Все анекдоты, переходящие из одной психологии в другую, должны быть подвергнуты строгой критике. Вместе с тем, именно эти процессы и нужно сделать доступными эксперименту. Дело идет везде об опыте и о взаимодействии бессознательного и сознательного, а не телесного и душевного, в пределах этого взаимодействия дело идет только об описании его отдельных форм. При этом надобно совершенно воздержаться от рассмотрения бессознательных представлений, физиологических следов без эквивалентов, и везде нужно иметь в виду отношение живой структурной связи к этим каузальным отношениям. Тогда окажется, насколько в этой области недостаточны отвлеченные представления о механической связи. И в других науках, как, например, в политической экономии, пытались было сначала дедуцировать из немногих посылок и образовывали столь гладкие механические связи; таков был и психологический механизм Гербарта; но после того, как убедились в поспешности и однобокости таких конструкций, в психологии так же, как в политической экономии, установился принцип, в силу которого необходимо прежде всего собрать факты и варьировать их, разделить основные формы явлений и описать их по отдельности.