Приключения сестры милосердия - Александр Порохня

сообщила о долгожданной беременности отцу, когда они семьей отдыхали в Судаке на диком пляже. Ей было всего тридцать пять лет, она ничем не болела, и почему девочке не хватило какой-то одной хромосомы, объяснить им не смог никто. Вначале их сестренка отличалась от других детей только разрезом узковатых глаз и постоянно открытым ротиком, но с возрастом она начала отставать в развитии, плохо говорила, только слоги вместо слов. Когда ее отвели в первый класс специальной школы, она, видимо из-за незнакомой обстановки, вдруг стала агрессивной, дралась с детьми в классе, дома била маму. Мама не отстранялась от ее острых кулачков, тихо плакала, а где-то через год, заболев раком, тихо угасла. Папа после ее похорон словно оцепенел, выбросил свою шикарную гитару на помойку (когда он уснул, они пошли ее искать, но конечно, уже не нашли), начал пить, и за два года полностью потеряв человеческий облик, замерз в сугробе пьяный, не дойдя до подъезда каких-то сто метров. Им тогда уже было по шестнадцать. В детский дом их отдавать не стали, формально опекуном стала их бабушка, живущая в пригороде, а вот сестру органы опеки попытались отобрать, чтобы поместить в интернат для неизлечимо больных детей-инвалидов. Неожиданно для себя, Близнецы резко воспротивились — сестренка была напоминанием об их когда-то счастливой и благополучной семье, они и сами не могли себе объяснить этого. Девочка осталась дома, а они дали друг другу клятву никогда ее не бросать. Во многом вся их дальнейшая жизнь была определена необходимостью заботиться о сестре. Рано начав зарабатывать и оценив, чего стоит трудовая копейка, Братья в шальные девяностые примкнули к одной из криминальных группировок, но угрызений совести никогда не испытывали. Близнецы никогда себя не осуждали, за то, что они делали — ведь у них было прекрасное самооправдание, что они делали это ради больной сестры.

Постояв рядом с кроватью, братья молча переглянулись, и тихо вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь. Надо было ехать работать.

Глава 2

Следующим утром я проснулась бодрая и отдохнувшая. Сегодня была среда, всего ничего до конца недели. В среду в отделении работы, как правило, было немного. Дежурить больница будет только в четверг и в субботу, а сегодня врачи выписывают больных, чтобы подготовить отделение к дежурному дню.

Касьян был со мной как-то нетипично нежен: мурлыкал, терся о ноги, не орал, по обыкновению требуя еду. «Не заболел ли?» — такое необычное поведение кота могло говорить о каких-то важных событиях в его кошачьей жизни. На улице моросил мелкий дождь, зонтик я забыла, поэтому, решив не возвращаться, потрусила к остановке. Мутное стекло маршрутки было заляпано изнутри и снаружи. Господи, какая тоска у нас здесь, подумала я. В это серое утро предложение моих родителей плюнуть на мою копеечную работу, сдать квартиру и уехать к ним в Африку уже не казалось таким абсурдным.

В больнице было сонное царство. Мелкий дождик и туман за окном расслаблял как хороший транквилизатор. Хотелось запереть дверь процедурки, лечь на кушетку и, укрывшись белой стираной простыней проспать до обеда.

Я открыла форточку нараспашку и стала протирать столик для инъекций, когда в процедурный кабинет ко мне зашел Ашот Андреевич. Он явно был не в духе, и я приготовилась получить выговор.

Но я ошиблась. Ашот несколько минут постоял, молча на пороге процедурного кабинета, как будто наблюдая за мной, потом вкрадчиво сказал:

— Олеся, я к Вам с просьбой…

Ну и ну, подумала я, какой вежливый сегодня, не к добру.

— Да, конечно, Ашот Андреевич. Что надо сделать?

— Я сегодня своего знакомого положил в седьмую палату. Подойди к нему, пожалуйста, поставь капельницу.

— Конечно, я и так бы поставила. Вы в листке написали? — имелся в виду лист назначений.

— Написал. Просто, тут дело такое. Соболев, новый пациент, — директор машиностроительного завода. Он в больницах сроду не лежал, все больше в Карловы Вары и в Ниццу ездил лечился.

— И каким же ветром занесло такого важного дяденьку в нашу богадельню? — ехидно прищурилась я. — Или деньги кончились?

— Да нет, деньги не кончились — Ашот всегда где-то находил себе богатеньких Буратино, оперировал их блестяще, а потом обдирал как липку. — У него обстоятельства семейные.

Я, молча, слушала, чтобы не показать собственного любопытства.

— В общем, я его семью хорошо знаю, жена двое детей взрослых. А тут он с девицей со своего завода связался, видимо, в одной из командировок скучно стало, в общем, снесло крышу начисто ему, из семьи не уходит, а гуляет в открытую.

— Я-то тут причем? — не выдержала я подробного рассказа об амурных похождениях совершенно неизвестного мне директора.

— У него онкология. Похоже на рак желудка. Я его планирую перевести через недельку в Центральную больницу на операцию, после того как анализ гистологии с фиброгастроскопии придет. А пока он здесь полежит, мы ему покапаем. Только я боюсь, что мадам его с завода таскаться сюда будет постоянно к нему, а она, извините, уже с пузом. А я не хочу, чтобы Люда, жена его, все узнала, или они встретились здесь.

— Так мне что, сидеть там постоянно?

— Да нет, ты не сиди, просто посматривай. Если что, мне звони на мобилу. Договорились? А с меня шампусик.

Я кивнула. Ашот Андреевич повернулся и вышел из кабинета. Даже со спины было видно, как он огорчен. Ничего себе история. Только хотел человек новую жизнь с новой женой начать, а вот оно, и добегался…

Посмотрев листок назначений господина Соболева (фамилия-то какая, прям купец!), я заправила капельницу и пошла в седьмую палату.

На кровати в палате «повышенной комфортности» лежал мужчина средних лет, лысеющий, с хорошим открытым лицом. Правда, выражение лица здорово портила гримаса брезгливости, видимо, при виде наших «хором», которые смотрелись довольно убого, по сравнению с курортом в Ницце.

Конечно, «повышенная комфортность» у нас в больнице — это не клиника Мейо, где больные питаются на «шведском столе» и плавают в бассейне, а просто одиночная палата со стареньким холодильником и отдельным санузлом.

— Здравствуйте, капельницу поставим? — мой вопрос звучал чисто формально, ну не откажется же он, в самом деле?

Директор не успел мне ответить, как дверь распахнулась настежь, и в палату ворвалась энергичная особа лет двадцати пяти, видимо, это и была его любовница, потому что ее худенькую невзрачную фигурку уже закрывал уродливый балахон. При виде девицы Соболев занервничал, попытался встать, но скривился