Серенада для Нади. Забытая трагедия Второй мировой - Омер Зюльфю Ливанели

и поделился воспоминаниями о двух годах, проведенных в университете. Он похвалил правительство Турецкой Республики, принявшее решение привести юридическое образование в соответствие с западными стандартами. В какой-то момент он сказал интересную вещь:

– Федор Достоевский говорил, что человек достигает зрелости через страдание. С этой точки зрения Стамбул сыграл в моей жизни очень важную роль, потому что в этом городе я достиг зрелости.

Из этих слов следовало, что в Стамбуле он много страдал, но он не стал вдаваться в детали и продолжил:

– Но я приехал поговорить с вами не о прошлом, а о настоящем. Мир в те времена и сегодня очень отличается, но остаются все те же основополагающие вопросы. По мнению моего хорошего друга профессора Хантингтона, имя этой проблеме – «столкновение цивилизаций». Я с этим не очень согласен. Некоторые говорят о «религиозных конфликтах». Но я не думаю, что причина конфликта кроется в монотеистических религиях, которые все возникли на Ближнем Востоке и выражают одни и те же идеи. Другой мой друг, Эдвард Саид, не согласен с такими определениями и видит проблему в «столкновении невежества»[24]. Можно сказать, это более обоснованная позиция, чем у Хантингтона. По крайней мере, я с ней больше согласен, поскольку цивилизации, которые мы грубо называем «Западом» и «Востоком», друг друга не знают. Сейчас, когда технологии коммуникации так продвинулись, мы все равно еще живем в эпоху невежества – джахилия[25].

Произнеся арабское слово «джахилия», которое перешло и в турецкий язык, он быстро оглядел присутствующих. Возможно, ему хотелось понять, как были восприняты его слова. После короткой паузы он продолжил:

– На самом деле нельзя сказать, что невежество распространено одинаково: Восток знает Запад немного лучше, чем Запад – Восток. Однако я сторонник точных формулировок. По моему мнению, суть не в «столкновении цивилизаций» или «невежества», а в «столкновении предубеждений». Поскольку вы впервые слышите такое определение, считаю необходимым его пояснить. Знаете ли вы, кто такие «варвары»?

В ответ на этот вопрос послышались смешки. Слушателям стало неловко, так как, по их мнению, «варварами» на Западе называли турок, и в зале нервно засмеялись.

– «Варвар» у древних греков означало «иностранец». Все, кто не были греками, особенно персы и азиатские народы, назывались «варварами». Это слово перешло в европейские языки, и так стали называть неевропейцев. Поначалу у него не было негативного значения. Например, ваш земляк из Бодрума Геродот[26] начинает свою книгу с такой невинной фразы: «Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом[27]». Смотрите, он говорит о великих деяниях варваров. Так тогда понимали это слово, но со временем из-за предубеждений оно приобрело современный смысл. А как вам известно, в этом смысле самые варварские деяния ХХ века были совершены странами либо европейской, либо родственной ей культуры.

По всему его поведению было видно, что он привык читать лекции такой большой аудитории. Снова бросив взгляд на собравшихся, он продолжал:

– Я хочу сказать, что все народы, все культуры имеют предубеждения относительно друг друга. Если однажды нам удастся избавиться от таких наименований, как «варвар» в европейских языках, «гайдзин» в японском, «кафир» у мусульман, «неариец» у немцев, мы достигнем цели. «Что за цель?» – спросите вы. Думаю, ее можно сформулировать так: гуманистическое понимание, что ценность человека состоит лишь в том, что он человек; где нет места дискриминации по религиозному, национальному, половому, расовому, гендерному, политическому признакам.

Присутствующие зааплодировали. Красивые слова производили на людей впечатление, однако не выходили за пределы аудитории. Люди, всячески дискриминирующие других, не видели противоречия в том, чтобы похлопать такой прекрасной речи. Немного позже, вернувшись к обычной жизни, они снова не будут считать других за людей, снова будут разжигать ненависть и рознь. А чтобы оправдать такое поведение, они часто будут использовать слово «но». «Да, но…» – будут начинать они фразу и выдумывать оправдания своим поступкам, противоречащим всем принципам, которых они на словах придерживались.

Профессор жестом прервал аплодисменты и продолжил с того места, где остановился. И тут я замерла и перестала что-либо понимать.

Голос Вагнера доносился как какой-то гул, словно сквозь толстую стену. Я его слышала, но не могла разобрать слова. Точнее, я и не слушала. Аудитория, люди в ней – все превратилось в размытую фотографию. Я не замечала движений, не разбирала ни слова. Однако на этой фотографии я отчетливо видела трех мужчин и глядела только на них. Да, это точно они! Трое из белого «рено»! Они сидели и внимательно слушали профессора, что-то записывая.

«Кто они?» – спросила я, должно быть, уже в сотый раз. Но, наверное, надо было задать другой вопрос: «Кто этот Вагнер?» Если он заслуженный профессор права, как было сказано в начале лекции, чего хотели от него эти мужчины? Дело становилось все таинственнее.

«Кто ты, Максимилиан Вагнер?»

Сидя на заднем сиденье автомобиля по пути в отель, я все время прокручивала в голове этот вопрос. С профессором мы не разговаривали. Сулейман подозрительно поглядывал на нас в зеркало заднего вида. В какой-то момент я заметила, что Вагнер закрыл глаза. День был утомительный для человека в его возрасте. Но он снова держался молодцом.

Прощаясь с ним перед отелем, я сказала:

– Вы устали, профессор. Отдохните, вздремните.

Он кивнул в знак согласия:

– Однако потом у меня будет к вам просьба.

– Да?

– Это никак не связано с работой… Вы не хотите со мной поужинать этим вечером, Майя?

Такой просьбы я совсем не ожидала. И он первый раз обратился ко мне по имени.

– Не знаю… Дома ждет сын…

Он понимающе прервал меня, избавив от необходимости подбирать слова:

– Тогда не буду настаивать. Большое спасибо за все.

Он слегка поклонился и приподнял шляпу, затем пошел в сторону отеля. Только он собирался войти, как я крикнула:

– Профессор!

Он обернулся. На лице у него было то же понимающее выражение: будто он не ждал, что я скажу, а приветливо слушал… Какой же учтивый человек.

– Да? – мягко сказал он.

– Во сколько ужин?

Он немного подумал:

– В восемь подойдет?

– Хорошо. Хотите в отеле поужинать или в другом месте?

– Если вы не против, давайте в отеле.

Садясь в мерседес, я уже по привычке огляделась. Мужчин не было.

Когда машина тронулась, я почувствовала, как же устала. «Еще надо ехать в университет, целый час заниматься там ерундой», – ныла я про себя. Потом мучительная дорога домой, а потом – снова в отель.