Дядя Бернак - Артур Конан Дойл

— Я слышу что-то странное, — прошептал он.

— И я тоже, — прибавил старик.

— Что это такое?

— Тсс!.. Молчание! слушайте…

С минуту или больше мы прислушивались к шуму ветра, завывавшего в камине, порою со страшной силой ударявшегося о ветхое оконце. — Нет, все спокойно, — сказал Лесаж с нервным смехом, — в реве бури слышатся иногда такие странные звуки.

— Я ничего не слышу, — сказал Туссак.

— Тише! — вскрикнул другой, — опять тоже самое!

Чистый звонкий вопль долетел до нас. Буря не заглушила его; сильный звук, начинавшийся с низких нот и переходивший в резкий, оглушительный вой, пронесся над болотом.

— Гончие собаки! Нас открыли! — Лесаж бросился к камину, и я видел, как он бросил свои бумаги в огонь и прижал их каблуком. Туссак быстро схватил деревянный топор, прислоненный к стене. Карл оттащил всю груду ветхого невода от угла и обнаружил маленький деревянный трап, который скрывал вход в низкий подвал.

— Туда! — шепнул он, — скорее!

И пока я спускался туда, я слышал как он сказал свои товарищам, что я из подвала удрать не могу, и что они могут разделаться со мной когда захотят.

5. ЗАКОН

Подвал, куда я был втолкнут с такой поспешностью, был страшно низкий и узкий, и я почувствовал в темноте, что он был сплошь загорожен плетеными ивовыми корзинами. Сначала я не мог определить их назначение и только потом понял, что они служили для ловли омаров. Свет, проникавший сюда через щель в двери, совершенно ясно освещал всю комнату, которую я только что покинул. Измученный и истомленный, с призраком смерти в глазах, упорно преследующим меня, я, тем не менее, был еще способен наблюдать за происходившим передо мною.

Мой худощавый защитник с тем же хладнокровием продолжал сидеть на ящике. Охватив руками колена, он покачивался из стороны в сторону, и я заметил, при свете лампы, что мускулы челюстей его ритмично сжимались и разжимались, как жабры рыбы. Около него стоял Лесаж с белым лицом, смоченным слезами, губы его не переставали дрожать от ужаса. Как он ни пытался придать более смелости своему лицу, она тотчас же сбегала с него при воспоминании о предстоящем ужасе. Туссак же стоял перед огнем, с мужественной осанкой, с топором наготове, откинув назад голову в знак презрения к опасности. Его черная всклоченная борода точно щетина торчала во все стороны. Он не сказал ни слова, но было видно, что он приготовился к борьбе на жизнь и смерть!

Лай собаки доносился все громче и яснее с болота; Туссак быстро подбежал к двери и распахнул ее.

— Нет, нет, оставь собаку в покое! — вскрикнул Лесаж, не могший дольше бороться с боязнью.

— Ты с ума сошел! Вся наша надежда основана теперь на том, успеем или не успеем мы убить ее.

— Но она на своре!

— Если она на своре, тогда ничто не спасет нас. Но я скорее склонен думать, что она бежит на свободе. Тогда мы можем спастись! Дрожащий Лесаж снова прислонился к столу и не сводил своих испуганных глаз с двери. Человек, дружественно относившийся ко мне, продолжал покачиваться с какой-то странной полуулыбкой, застывшей на его лице. Его худая рука постоянно придерживала что-то на груди под рубахой, и я готов был поклясться, что он прятал какое-то оружие! Туссак стоял между ними и раскрытой настежь дверью, и хотя я боялся и ненавидел его, я не мог оторвать глаз от его слово выросшей и как-то облагородившейся фигуры. Я был так занят этой драмой, разыгравшейся передо мною, финалом которой могла явиться гибель всех обитателей хижины, что мысль о моем собственном положении совершенно испарилась из моей головы. Передо мной разыгрывалась страшная, захватывающая драма, и я был единственный зритель, спрятанный в скверном, грязном подвале!

Я, сдерживая дыхание, ждал и наблюдал. По их напряженным лицам было заметно, что все трое следили за чем-то, чего я не мог еще видеть. Туссак поместил топор на плечо и приготовился к удару. Лесаж откинулся назад и поднес руку к глазам. Старик перестал покачиваться и точно слился с ящиком, на котором сидел; это был не человек, а скорее какой-то призрак. Послышались чьи-то шаги, на пороге мелькнула тень и в дверях показалась собака…

Туссак сразу ударил ее топором; удар был совершенно правилен, и лезвие топора углубилось в горло животного, но сила удара была настолько велика, что топорик совершенно раздробился. Собака, однако, успела повалить Туссака на пол, и там они извивались в последней схватке, на жизнь и смерть! Этот косматый великан и собака, оба с диким рычаньем, непозволявшим отличить человека от животного, бились из-за самого дорогого для каждого существа, — из-за жизни! И человек вышел победителем из этой борьбы! Железные пальцы Туссака впились в горло собаки… Я не видел, что было дальше, как вдруг мучительный, душераздирающий вой огласил комнату. Человек встал, слегка пошатываясь, с его рук струилась кровь, а темная неподвижная масса, в луже крови, лежала неподвижной на полу. — Теперь, — крикнул Туссак громовым голосом, — пора! и он выбежал из хижины.

Лесаж, в страхе отскочивший в угол, пока Туссак боролся с собакой, выбрался оттуда с измученным видом, с глазами, мокрыми от слез. — Да, да — крикнул он, — мы должны бежать, Карл! Вслед за собакой идет полиция, но собака опередила ее, и мы еще успеем спастись. Но Карл с тем-же невозмутимым лицом, на котором не отразилось никакого чувства, и только челюсти равномерно постукивали, спокойно подошел к двери и запер ее.

— Я думаю, друг Люсьен, — спокойно сказал он, — что тебе лучше остаться там, где ты есть!

Выражение ужаса на бледном лице Лесажа постепенно сменилось удивлением.

— Но вы не сознаете опасности, Карл, — сказал он, — бросая на него пытливый взор.

— О нет, мне кажется, я прекрасно все знаю, — улыбаясь ответил тот. — Но ведь полиция может прийти сюда через несколько минут! Собака сорвалась со своры и ушла вперед их по болоту; нет сомнения, что она направляется именно сюда, потому что это единственное человеческое жилье в этих местах!..

— Нет, мы останемся там, где мы есть!

— Безумец, вы можете жертвовать своей жизнью, но не моею! Оставайтесь, если хотите, но я ухожу!

Он с отчаянием бросился к двери, с беспомощно протянутыми руками, но другой быстро вскочил и встал перед ним с таким повелительным жестом, что юноша отклонился от него в сторону, как будто от внезапного толчка. — Глупец, — сказал Карл, — бедный, жалкий глупец!..

Лесаж раскрыл было рот, да так и оцепенел; его колени подогнулись от ужаса, он плотно сжал свои руки. В этот миг он был олицетворением страха, безысходного, отчаянного страха, который я когда либо видел. Лесаж понял, в чьи руки он попал.