Дядя Джимми, индейцы и я - Артур Беккер

— Да, Теофил, ты должен ставить перед собой высокие цели, как я, например, — заявил он. — В то время как ты целыми днями не показываешься дома, я тут работаю над нашей музыкальной карьерой. Кураж, Теофил, кураж! Ты хоть знаешь вообще, что это значит?

Мой дядя потратил на музыкальные инструменты наши последние деньги, оставшиеся от Чёрного. Агнес была вне себя, но зато я наконец стал обладателем электрогитары.

— А вы знаете, как будет называться моя новая группа? — спросил он. — «Блэк из уайт»!

Ко всему тому, что Джимми замышлял в музыке, у меня не лежала душа Он больше всего любил хиты Джонни Кэша и «Червоны гитары», которых в шестидесятые годы называли «Битлз из Вайхзеля». Но то, что из музыки этих суперзвёзд получалось на его синтезаторе, звучало как караоке; моя электрогитара защищалась всеми средствами, струны были острые, как нож, и подушечки моих пальцев распухали, когда мне приходилось играть эти монотонные ритмы.

Я хотел звучать как Дэвид Гилмор — холодно и горячо в каждом ударе по струнам, мне хотелось в точности повторить его песни, да так, чтобы ни одна душа не смогла отличить мою версию от оригинала.

А вместо этого мне пришлось бессчетное число вечеров потратить с Джимми на то, чтобы перепробовать все возможные танцевальные ритмы его «Ямахи»: марши, вальсы, танго, босса нова, румбу, самбу, кантри, блюз, диско-1 и диско-2, рок-бит слоу и рок-бит фэст.

Он говорил:

— Левой рукой я жму на две клавиши, потом беру септаккорд и сразу же бас и к нему весь сопроводительный оркестр; правой я играю только соло, мелодию — проще не бывает!

Мы репетировали самое меньшее трижды в неделю, и возмущение наших соседей нарастало, начались ссоры с ними, в первую очередь с русскими. Мы были как одержимые, мы хотели стать лучшей польской танцевальной капеллой, какую только видела когда-нибудь Америка: «Блэк из уайт» должно быть у всех на устах.

Я написал несколько рок-песен и попытался вместе с Агнес перевести на наш родной язык тексты из «Uncle Meat» Фрэнка Заппы: мне казалось, что они лучше всего подходят к моей музыке, — там тоже забивают свиней, как в Ротфлисе, слышно, как трещат кости и рвутся аорты, — настоящая жизнь!

Лишь несколько месяцев спустя после нашего приезда в Виннипег мои песни наконец были готовы. Мне даже удалось убедить дядю, что мы могли бы играть и мою новую музыку. А за это я должен был взять обязательство никогда больше не обижать господина Ямаху, который, по словам Джимми, избавил нас от колоссальной работы, потому что благодаря ему мы могли обойтись без ударника и без басиста, нам никого не приходилось просить о помощи.

— В «Ямахе» есть один микрочип, на котором записаны все музыканты мира, — объяснял Джимми, — ты нажимаешь на кнопку — и вот ты уже знаменитый басист!

Он также считал, что я должен брать пример с многочисленных кантри-музыкантов и сокращать соло моей гитары, я должен перестать подражать моим любимым Шаке и Пейджу, или как их там всех зовут, потому что они ничем не лучше старых баб, этих плаксивых кликуш, которые так жутко поют на воскресных мессах в Ротфлисе, что барабанные перепонки у людей всякий раз сползают в штаны.

Введение моего нового материала в программу проходило, как ни удивительно, без сучка без задоринки.

— Ну да, покажи наконец, на что ты способен! — сказал Джимми.

Перед тем как спеть ему первую песню, я чувствовал себя очень неуверенно, но Агнес подбодрила меня поцелуем и сказала, что хоть я и не гений, но, наверное, смог бы зарабатывать моей музыкой, — и она на самом деле так считала.

— От поцелуев песни лучше не становятся! — заявил Джимми. — Итак, давай-ка послушаем, что ты там намастрячил. Надеюсь, я не оглохну от твоего шкрябанья на гитаре!

Мой страх, безумный страх ошибиться, связывал во мне гения по рукам и ногам. Но я играл и пел как профи, это было моё первое настоящее выступление, с каждой нотой я овладевал публикой всё увереннее и держал её под контролем. Я был самый прожорливый лев всех времён. Этот лев кричал: «Сейчас вы будете смеяться, а вот сейчас вы опечалитесь, а теперь, пожалуйста, полная тишина!»

Я выдержал этот экзамен, не осрамился, из меня получится хороший кантри-гитарист, засвидетельствовал мой дядя, и я был горд, потому что он не какой-нибудь приблудный уличный музыкант. В1967 году — когда я только родился, — он был, по крайней мере, лучший басовый гитарист из молодых и перспективных в Польской Народной Республике; он имел право судить, есть в ком-то зёрнышко таланта или нет. Ему нравились даже тексты Фрэнка Заппы, поскольку они воспевали нашу новую родину; он говорил, что Шока большой патриот, а с любовью к родине шутить нельзя, поскольку на первом месте стоит любовь к своей родине, и только потом можно побеспокоиться о женщинах и детях.

У нас были хорошие песни и тексты, мы отрабатывали и совершенствовали нашу программу, нам не хватало лишь выступлений.

Примерно через год нашей канадской жизни страница перелистнулась. Агнес взяла все дела в свои руки и ускорила нашу музыкальную карьеру, разогнав её с нуля до ста Гоночная машина звалась «Блэк из уайт», и мы с Джимми были абсолютными топ-пилотами. Шеф Агнес из мясной лавки по её настойчивой просьбе прослушал кассету с нашими песнями. Он был так восхищен нашими балладами про бойню, так очарован и заряжен, что стал гонять эту кассету в своей лавке каждый день.

— Эти парни знают дело! Хотел бы я услышать их живьём, — сказал он однажды Агнес.

Его клиенты — поляки и украинцы — вдруг захотели не только краковской колбасы и польской ветчины, но и нашей музыки, и это был ключ к двери «Принцессы Манор», одного из четырёх польских клубов Виннипега. Нам сделали предложение. За сто пятьдесят долларов на человека мы должны были выступать в клубе в конце недели. Всегда по пятницам и по субботам!

«Принцесса Манор» находилась на краю Виннипега, прямо у хайвэя на Калгари. Там поляки женились на своей первой любви, праздновали до упаду свои именины, крестины своих детей, которых они нарекали американскими именами, их конфирмацию, поминали своих усопших, заливая водкой радость и горе, — и всё это в своём польском клубе. В этом и состоял наш капитал! Нам не будет спасения от денег, думал я.

Дядя Джимми жил с размахом, он килограммами поглощал шницели; а кроме того, мы ни одной секунды и ни одной минуты не чувствовали себя одинокими, телефон не умолкал — всё звонили и звонили наши!

Я почти что спал стоя в своём «Тако Белл», на курсы английского языка заглядывал лишь одним глазом. А Агнес? Агнес была неутомима. После окончания рабочего дня она перерывала словари, записывала вокабулы и выражения на листочки, развешивала их на стене, чтобы ничего не забыть и не упустить из виду.

А моя жизнь вся сосредоточилась в «Принцессе Манор». Я сам себе удивлялся, зажигая там в конце недели мои гитарные партии, словно молодой бог, — и ничего больше не чувствовал: ни усталости, ни злости. У моего дяди наконец появилась работа, его первая канадская работа; он больше не был безработным и даже следил за тем, чтобы мы во время наших выступлений в «Принцессе Манор» не пили слишком много, не переходили ту границу, за которой Бог объединяется с чёртом, чтобы дать пьянице бой не на жизнь, а на смерть. Он не хотел учить английский язык и проклинал учителей и эмигрантов из Восточной Европы и Азии. Он всегда являлся на занятия с опозданием на полчаса, а то и вовсе не являлся:

— Я тут кое-что просматривал и сравнивал английскую грамматику с моими польскими записями.

Первые три года в Канаде были золотоносными. В иные месяцы мы все вместе зарабатывали до четырёх тысяч долларов. Одни только выступления в «Принцессе Манор» приносили нам ежемесячно две тысячи четыреста.

Мы с Джимми ощущали себя бедными музыкантами из Восточной Европы, натерпевшимися политических преследований, настрадавшимися от коммунистов и лишёнными ими всякой возможности существования. В связи с этим мы совершенно не понимали, почему должны отстёгивать крепостническую дань, — мы принципиально не платили никакие налоги, тем более капиталистам. Польский клуб просто выдавал нам квитанции, на которых чёрным по белому было написано, что наша работа оплачена. Не могли же мы равняться с канадцами, которые с младенчества привыкают платить налоги! Такого инстинкта у нас не было. Финансовая служба присылала нам письма метровой длины, вопросы из раза в раз повторялись, это было похоже на сцены допроса в плохих детективах. Финансовая служба интересовалась нашим правом на существование: «Вы представители планового хозяйства из Польши, на какие же средства вы здесь живёте? При нулевом доходе в год вы уже должны были бы грызть собственную лапу!» — примерно таков был смысл этих писем, которые мы всё равно не могли перевести целиком, хотя Агнес с каждым канадским днём говорила по-английски всё лучше и лучше. Это меня в ней восхищало. Я любил смотреть на Агнес, когда она выполняла сложные грамматические упражнения. Она овладевала курсом английского с лёгкостью, и я не сомневался в том, что в один прекрасный день она даже добьётся диплома об окончании колледжа.