Темные пространства - Владимир Горбачев

Недели две после этой беседы я не видел нового постояльца. Не видел, но слышал: как-то, проходя по северной террасе, я услышал доносившийся из березовой рощи голос, распевавший знакомый мне мотив. Это был псалом Давида, не раз слышанный мной в детстве, только сейчас он звучал по-немецки. Я догадался, кто поет.

Спустя какое-то время он навестил меня. Теперь он выглядел гораздо лучше. Он казался достаточно спокойным, хотя слишком одиноким. Он явно испытывал потребность в общении. Я тут, кроме всего прочего, выполняю роль своеобразного исповедника. Рано или поздно ко мне приходят, чтобы излить душу, все постояльцы.

С ним было интересно, он много путешествовал, встречал множество людей — при врожденной наблюдательности, цепкой, хотя несколько злой памяти и глубоком уме это делало его прекрасным рассказчиком. Он знал массу стихов — в основном это была немецкая поэзия, но столь же непринужденно он цитировал Шелли или Китса. Еще он очень занятно рассуждал о вопросах бытия, познания, о дальнейшем развитии человечества как вида — этот вопрос его особенно интересовал.

Правда, я сразу отметил в нем одну особенность — у него была склонность подавлять собеседника. Он был очень сильной личностью и в разговоре постоянно стремился подчинить себе слушателя. Такие люди, становясь духовными лидерами, быстро обрастают учениками, но никогда не оставляют последователей: это не учителя, а вожди, воители.

Наши встречи были не слишком частыми. Может, поэтому я хорошо замечал происходившие в нем перемены. Спустя несколько месяцев от растерянности первых дней не осталось и следа; с каждой встречей он становился все увереннее в себе. Он уже не разговаривал, а вещал, проповедовал, он словно стоял на незримом пьедестале. Я заметил, что один из постояльцев, Питер Брук, ходит за ним как привязанный и ловит каждое его слово. Устав Обители не допускает ученичества, и я сделал Крафту замечание. Он выслушал меня с надменным видом и удалился, ничего не сказав. А затем… затем произошло нечто чрезвычайное.

Как-то ночью я проснулся в сильной тревоге. Во сне меня мучили кошмары: я бежал по каким-то бесконечным коридорам, спасаясь от преследователей. Я проснулся, но легче не стало. Меня мучил необъяснимый страх.

Я заставил себя встать и выйти наружу. Было очень тихо. И в тишине я внезапно услышал женский крик. Это было нечто чрезвычайное: с момента возникновения нашей Обители в ней никто не повышал голос!

Я поспешил в ту сторону и на повороте тропы увидел… Знаете, прошло столько лет, но у меня и сейчас мороз идет по коже — вот, видите? — когда я вспоминаю об этом. Так вот, светила яркая луна, и в ее свете в нескольких шагах от себя я увидел отвратительное создание. Вы помните, как выглядит богомол? Вот теперь представьте себе это насекомое размером с двухэтажный дом: серповидные челюсти находятся в движении, шевелятся мерзкие ножки…

Чудовище стояло неподвижно, я тоже. Я словно оцепенел, воля покинула меня, я чувствовал, что теряю сознание. «Этого не может быть, — внушал я себе. — Это продолжение ночного кошмара, продукт твоего больного мозга. Возьми себя в руки». Я много лет учился контролировать свою психику. Теперь это пригодилось. Я заставил себя закрыть глаза и сосредоточиться на ощущении внутреннего света.

Успокоившись, я открыл глаза и… видение не исчезло! Правда, оно уже не выглядело столь устрашающе, однако стояло на том же месте. Я сделал шаг по направлению к нему, потом еще… И тогда отвратительный богомол попятился, опустился на все свои лапки и скрылся в лесу. Признаться, поведение твари напугало меня не меньше, чем ее появление. Она вела себя как реальный объект, понимаете? Видения никогда не исчезают подобным образом!

Я продолжил путь и вскоре достиг домика, который занимала Виолетта Журден. В окнах горел свет, и я вошел. Я с трудом обнаружил мадам Журден: она была ка чердаке, под грудой старых одеял. Она была без сознания, а когда я привел ее в чувство, у нее началась истерика. Лишь с большим трудом мне удалось ее успокоить.

Когда я вышел наружу, мне послышались шаги. Я поспешил на звук и увидел, как в домике, который занимал Крафт, захлопнулась дверь. Я стал стучать, он открыл мне с чрезвычайно недовольным видом и заявил, что я нарушил его покой: он крепко спал и не слышал никаких криков. Он лгал мне в глаза, но спорить с ним мне не хотелось.

Остаток ночи я провел в раздумьях, а наутро обошел соседей мадам Журден и выяснил, что ночью их мучили кошмары; двое находились в состоянии легкого шока и были чрезвычайно рады моему приходу — им требовалась помощь.

Тогда я принял решение. Я вызвал Крафта и предложил ему покинуть Обитель. Я заявил, что Устав в чрезвычайных случаях позволяет мне поступать подобным образом. Если он пожелает, я могу объяснить причины своего решения.

Он выслушал меня с презрительным видом. Никаких объяснений не нужно, заявил он, как не нужна ему больше и наша Обитель. Она выполнила свое назначение в истории. Здесь он сформировал свое учение до конца. Он уходит, но скоро, очень скоро мы о нем услышим. Он ошибся: я услышал о мистере Крафте только от вас, 15 лет спустя.

— Скажите, а как относился к Крафту Путинцев? — спросил я. — Он входил в число его друзей?

— Путинцев? — удивился доктор Сандерс. — Он никак не мог относиться к мистеру Крафту, потому что его тогда не было в Обители. Он прибыл спустя… да, ровно через год после этих событий.

Я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног. Ясный и четкий след вел в никуда.

— О, это был совсем другой человек! — продолжал Сандерс. Видно было, что о Путинцеве ему рассказывать гораздо приятнее, чем о Крафте. — Странно, что вы их ставите вместе и даже предполагаете, что… Это были антагонисты! Если Крафт был человек, совершенно чуждый идее нашей Обители, то в случае с Путинцевым она идеально выполнила свое назначение, просто идеально! Это место было именно тем, что ему требовалось. Это был большой и сильный и вместе с тем какой-то очень тихий человек; человек, до краев наполненный новым знанием. Ему нужны были несколько лет покоя, чтобы глубина этого знания прояснилась. Он поселился в самой труднодоступной пещере, и первые полгода я его вообще не видел. Потом он пришел сюда и спросил, не может ли он чем-то помочь Обители, ее постояльцам. Я объяснил ему нашу систему доставки продуктов, и с тех пор он каждое утро спускался к площадке и, нагрузившись мешками, поднимался обратно.

Как-то он случайно стал свидетелем моей беседы с одним из постояльцев — тому требовались утешение и поддержка. Максим осторожно дал понять, что он, пожалуй, мог бы тоже помочь в таких случаях. Я ничего не сказал на это. Однако спустя какое-то время к нам прибыл один человек, находившийся в глубокой депрессии. Вообще-то я не должен был допускать его в Обитель, у нее иные задачи, но у меня не хватило духу отказать. Я пригласил Путинцева. С каким тактом, с какой силой убеждения провел он первую беседу с этим постояльцем! А спустя некоторое время я заметил, что к нему за советом и утешением стали обращаться и другие — постояльцы, рабочие, обслуживающие Обитель, стали приходить люди из таежных поселков… Поначалу я радовался за него и за Обитель, но как-то, проходя по роще свиданий, увидел целую толпу, человек, наверное, двадцать, которые сидели в ожидании Путинцева. Я понял, что срок его пребывания в Обители подошел к концу, о чем и сказал ему. Подумав, он согласился со мной, попросил прощения за невольный выход за рамки нашего Устава и незаметно удалился. А вскоре я узнал о создании «Дома Гармонии» и строительстве Нового Китежа. Я искренне порадовался за него. Он точно нашел свое место; это жизнерадостное учение, которое он создал, было так на него похоже! Так вы говорите, он погиб, и этот Крафт…

— Может быть, — сказал я, — хотя я не уверен, что это тот же человек. Так это точно, что они не встречались здесь?

— Говорю вам, Путинцев прибыл год спустя.

— А он никогда в разговорах не упоминал Крафта или похожего на него человека?

— Он вообще никогда не говорил о своем прошлом.

— А вы не рассказывали о том, что здесь случилось до него?

— Нет.

Спрашивать было больше не о чем. Я поднялся, но не уходил. Опять, как и с отцом Афанасием, в рассказе Сандерса было какое-то противоречие, которое я чувствовал, но не мог сформулировать. Я уже взялся за ручку двери, но обернулся.

— Путинцев прибыл к вам из Тибета, из буддийского монастыря. Это как-то сказалось на нем?

— Тибет? — удивился Сандерс. — Никогда бы не подумал. Никакого стремления к нирване в нем не было. Он все время говорил о творчестве, созидании, был убежден, что человек обречен на творение и себя, и мира, что он может все изменить. Это был какой-то титанизм, но, знаете, такой светлый, без желания сокрушать богов и вообще кого-то. Надеюсь, я вам помог?

Я поблагодарил философа, ставшего привратником, и направился к флайеру. Я уже достиг арки, когда услышал сзади крик и, обернувшись, увидел, что Сандерс спешит ко мне.