Журнал «Вокруг Света» №02 за 1990 год - Вокруг Света

Саша усваивает мои высказывания о пользе гребли, но все равно с нетерпением ждет минуты, когда парус развернется над лодкой и понесет нас почем зря. Вот и сегодня поутру Саша гребет вспять приливной волне и ветру. Вершина бухты подобна аэродинамической трубе. Когда ветер в трубе попутный — этого не замечаешь. Теперь выход из Вирмы напрочь закрыт: нам явно не перегрести встречный ветер. И это еще нет большой волны: мы топчемся на мелководье. Но мы же вышли не для того, чтобы возвращаться.

— Попробуем старой поморской дорогой пройти.— Я разворачиваю карту. Узкий осыхающий перешеек между материком и Сумостровом пересекает тонкая линия протоки.

В Вирме наш хлебосольный храмохранитель Глеб Иванович говорил мне, что лет десять назад ходили моторки во всякую воду. А теперь только на дюральке, да и то фарватер рассмотреть надо...

Фарватер мы угадывали. Что-то подобное есть на других реках и в других местах. Саша гребет по траве, а лодка довольно резво скользит в извилистой протоке, угадываемой по отсутствию растительности. «Тропа» эта не зарастает: уровни в соседних губах во время приливов разные. Пока не зарастает. Но выбросы из рек делают свое черное дело. Грязный, дурно пахнущий ил оседает на некогда зыбучих песках. Незамедлительно появляется всякая неведомая ранее поросль. Глядишь — через десять лет не будет знаменитого Сумострова, прозванного по имени стариннейшего в Поморье и славнейшего Сумкого Посада, проще Сумпосада. Туда мы и направляемся, сильно сократив невозможный в такой ветер путь вокруг острова. Из протоки нас бросает в объятия Телячьих островов. Вот уж действительно Телячьи: «быков» и «бычков» нет и в помине. Мелководье густо усеяно поливухами — камнями вровень с водой. Мы то и дело садимся на них. При нашей осадке в пятнадцать сантиметров никаких хлопот, но это уже не плавание...

Наконец выбираемся на простор. Конечно же, я ставлю парус, сажусь в уже мокрый кокпит. Саша, согнувшись, держит в руках шкоты и смотрит на меня. А мною командует чуткий руль. Видим, как догнавшая четырехбалльная волна подбросила нам водички, и лодка, кажется, сваливается назад. И все же надо набирать ветра. Тут уж держись! Если не набрать скорость, следующая волна... Нет, я не хочу сказать — накроет. Парус рвет лодку в ложбину между валами. Пронесло, и... снова все повторяется. В момент такого маневра вдруг раздается страшний треск, лодка дико уваливается. Ничего не понимаю...

— Трави шкоты,— кричу Саше и шарю глазами по днищу лодки.

Но никакой пробоины нет. Невольно сменив галс с правого на левый, мы продолжаем наши скачки по волнам как ни в чем не бывало и постепенно забываем о происшествии. Подходя к берегу, я выдернул мачту с парусом. И тут же мы перешли на греблю. Поскрежетав по гальке, сразу увидели, что поднялся от удара о грунт лишь правый шверц. Левый был обломан по ватерлинию. Какой же был напор воды! Через полчаса мы в узкой бухточке, и лишь мутная вода с клочьями водорослей беснуется среди камней. Слава богу, живы и лодка цела...

На берегу ветер прижимает траву к самой земле. Так же низко стелется дым от кострища. Теперь мы гости у косарей из Беломорска. Место, куда пристали поневоле,— мыс Мальостров. На нем останки строений начала века. Когда-то здесь была батарея и при ней часовня. Сюда шли пешком из Сумпосада самые нетерпеливые богомольцы, чтобы с рейда на глубокосидящих судах отправиться на Соловки, не дожидаясь оказии из переполненного паломниками Сумпосада. Наверно, от тех времен сохранились какие-то следы человеческого становища.

Здесь нас ожидал сюрприз. В груде прибрежных камней, каждый из которых размером с добрый карбас, мы увидели стоящий вертикально камень с высеченным на нем крестом и витиеватой старинной вязью: «1760 года, майя, 25-го дня...» А на обороте пространная молитва Николаю-чудотворцу... Нам доводилось встречать деревянные кресты на видных местах. Ставили их в память о тех, кто не вернулся с моря, с промысла. На Мурманском берегу, в бухте Золотой такой крест с множеством надписей на старославянском датирован 1923 годом. А тут 1760-й, да еще на камне! Уже потом мы выяснили, что каждое лето приезжающие на заготовку сена косари из Беломорска поднимают эту стопудовую махину: зимой ледовый напор крушит здесь, в приливной зоне, камни и все расставляет стихийно на «свои» места. И ни у кого до сих пор не хватило разумения и сил спасти эту уникальную реликвию. И никому не приходит в голову собрать под навес (а может, в запертый собор в Вирме) все уцелевшие кресты поморов. Это памятники не только людской скорби... Кресты у поморов еще и маяки, строго ориентированные верхним краем косой перекладины на Север. Впрочем, и многочисленные соборы и часовни в приморских селах — тоже маяки. Так вот собрать все эти кресты, а на их место установить новые, точно скопированные. Но кто всем этим будет заниматься?..

Остается обратиться к нашей православной церкви, подумал я, почему тот же храм Петра и Павла в Вирме не передать местной церковной общине? Тем более что Вирма рядом с Беломорском, и в тамошний храм ездят богомольцы из Вирмы...

С приливом мы вошли в реку Суму. Сумской посад нет нужды описывать. Лучше вспомнить кое-что из записей писателя Сергея Максимова.

Как-то в середине прошлого столетия великий князь Константин Николаевич — управляющий Морским министерством — предложил провести необычную экспедицию. Известный либерал, один из инициаторов отмены крепостного права, великий князь жаловал людей предприимчивых и смелых. Так вот и состоялась первая литературная экспедиция. Распределял маршруты издатель «Современника» писатель Иван Панаев. Белое море «досталось» Максимову. Его книга «Год на Севере», недавно переизданная, пользуется непременным успехом. Многие из здешних людей, прочитав о прошлом столетней давности, удивились мудрости, богатству и рачительности своих предков. Знаю, по-иному взглянули на свои холмы у реки сумляне, где некогда высились загубленные храмы, устыдились своего отношения к погостам. Вот и у меня перед глазами стоит эта невероятная картина...

Всего неделю назад мы были на Сонострове, что в Кандалакшском заливе. Местных жителей заставили переселиться в поселок Чупа, а чтоб ускорить отъезд непокорных, закрыли магазин, отрезали свет и рейсы катеров отменили. Но не об этом речь. Мы побывали на местном кладбище. Последние могилы здесь 10—15-летней давности, но следов посещения усопших нет. Дождь и ветер разметали дерн, кое-как прикрывавший гробы... Жуткая картина. Лишь в одном месте на кресте звякал искусственными цветами металлический обруч. Несомненно, людей переселили, а позаботиться о том, чтобы хоть раз в году организовать рейс катера к могилам отцов и матерей, некому.

Чего мы стоим, если спустя десяток лет забыли о могилах своих ближних! Не здесь ли корни нашего равнодушия к еще живущим? Мы и до наших детей добрались уже, щедро одаривая их жестокостью и беспамятностью...

Итак, цитируем Максимова: «Сумские дома точно так же, как и все поморские, двухэтажные», «...а в остроге храм Николаю-чудотворцу да двор монастырский».

Один только беглый взгляд на Сумпосад, и не надо никаких пояснений — это уникальный поморский город, достойный заповедного режима. Представьте: тихая, но полноводная река среди высоких зеленых берегов, сплошь застроенных дивными поморскими строениями. От амбара петровских времен до знаменитых поморских двухэтажек — этих мореных, темных до черноты срубов (неокрашенных!). Но где же острог, монастырское подворье и храм? Увы, теперь на этом месте совсем чисто, поскольку в 30-е годы «культовые постройки» — как тогда пренебрежительно называли храмы — были безжалостно снесены. Ничего теперь не напоминает о богатстве и славе сумлян. А богатство было основано на морских промыслах да рыбном торге, а слава — на поморском мореходстве да еще на извозе паломников в Соловецкую обитель. Отсюда и шумность Сумпосада, и известность. Но мало кто знает и в самом селе, что Сумской Посад — место совсем не рядовое в нашей истории.

Название селения связано с финским племенем «сумь», а значит, имя реки — Сума — не что иное, как искаженное название страны Суоми — соседней Финляндии!.. Здесь издревле жили новгородцы. С середины XV века селение переходит во владение Соловецкого монастыря. Вскоре Сума становится острогом, крепостью для защиты Соловецкой твердыни с пятью башнями, храмом Николая-чудотворца и монастырским двором. Лишь в 1764 году Сумской острог и прочие поморские села были переданы в ведение Коллегии экономии. Так, оборонительный острог превратился в мирный посад обширного Кемского уезда.

К середине XIX века в Суме было более 200 дворов и народу (мужского пола) 1 купец и 310 мещан. Сумпосад управлялся ратушей, членов которой — ратманов — выбирали среди обывателей. Сами себя они называли сумлянами. Сумляне были искусными мореходами. Из сохранившихся рукописных «Расписаний мореходства» Сумская лоция была наиболее полной, а вместе с Сорокской и Кемской остается замечательным памятником поморской мореходной культуры. Сумпосад — один из поставщиков неугомонной когорты землепроходцев, открывших Сибирь, Тихий океан и саму Русскую Америку. О торгах сумлян, особенно рыбных, следует сказать особо. Ежегодно в Повенец и новую столицу из Сумпосада отправлялось сушеной трески 40 000 пудов, а семги в бочках — 10 000 пудов. Завоз рыбы и обменных норвежских товаров, кроме того, производился в Архангельск, Каргополь и другие города.