Печенье на солоде марки «Туччи» делает мир гораздо лучше - Лаура Санди

– Ну и что? – продолжала Ноэми. – Скажи, хочешь быть моей сердечной подругой?

Мне ужасно хотелось ответить ей, что я тоже ни в ком не нуждаюсь, но я всё-таки догадывалась, что иметь подругу стоит. Рано или поздно найду для неё другой достойный ответ.

– Да.

Ноэми подняла на меня глаза, глядя совсем как Ватт, когда держишь над его носом гренку с гусиным паштетом.

– Тогда ты должна сказать мне об этом сейчас.

Я перестала понимать её. Ведь я только что согласилась.

– А что ещё я должна сказать тебе?

– Ты подумала?

– О чём?

– О Боге. Веришь в него или нет?

Задавая этот последний вопрос, Ноэми с ехидством сощурилась.

Я облегчённо вздохнула:

– Да.

Ноэми широко открыла глаза и опять обняла меня:

– Тогда всё в порядке. Мы с тобой сердечные подруги.

– Да.

– Я так боялась.

– Чего?

– Что не веришь…

– В таком случае, когда перестану верить, скажу, что верю.

Ноэми отпрянула и с ужасом посмотрела на меня:

– Так не пойдёт.

– Почему?

– Потому что нет.

– Но так не говорят – «потому что нет».

– А кто тебе это сказал?

– Мария.

– А кто такая Мария?

– Мария – это Мария.

– Как… Бог?

– Как Бог.

Прозвенел звонок, и мы парами пошли по лестнице. Ноэми держала меня за руку, раскачивая её взад и вперёд и улыбаясь. Я была её трофеем. Для начала не так уж и плохо.

Сестра Бенедетта поздравила меня с возвращением и всем остальным девочкам велела сделать то же, хотя они и не очень были уверены, что это необходимо.

Потом она объяснила мне и всему классу, почему я не ходила в школу в эти дни. Я болела гриппом, а сознание потеряла от слабости.

Я всё время кивала головой. Такое объяснение безусловно изображало меня в более красивом свете. Грипп и слабость намного лучше страха и трусости.

Я представила, как Мария говорила по телефону. Она единственная в нашем доме, кто умел лгать. Но, очевидно, сёстры тоже не промах.

– А теперь, девочки, прежде чем начать урок, поблагодарим все вместе…

Все поднялись из-за парт.

Как все вместе? Разве не я одна должна читать молитву? Она же сама мне сказала это. Забыла?

– Матушка… – прервала я её, обратившись к ней так, как научила бабушка.

– Да, Леда?

– Теперь моя очередь.

– Твоя очередь… что делать?

– Поблагодарить Царя Небесного.

– Царя Небесного?

– На небесех, матушка, – чудом спаслась я.

Сестра Бенедетта растерялась, и тут поднялась Людовика:

– Да, матушка, в прошлый понедельник вы сказали ей, что она должна одна прочитать молитву. В наказание…

Она преувеличила… В наказание! Ладно, пусть даже в наказание. Какая разница. Сейчас моё время.

– Ты права, Людовика, молодец, у тебя хорошая память. Тогда давай, Леда. Начинай.

Не подозревая ещё, какое безумство собираюсь совершить, превращаясь в самоубийцу, камикадзе, я ловко и быстро, как белка, в один миг забралась на парту и раскинула руки, подобно распятию над головой сестры Бенедетты.

– Отче наш… – громко воззвала я, обратив взор вверх, к небу. – Иже еси на небесех…

И хотя я никого не удостоила даже взглядом, сосредоточившись на своей молитве Царю Небесному, всё же ощутила вокруг какую-то робкую, напряжённую тишину и полнейшее подчинение.

– Да приидет царствие твоё…

Я продолжала излагать свои просьбы. И уже собралась со всем пылом попросить Господа отпустить мне грехи. Вот тут-то, не сомневалась я, по крайней мере половина моих одноклассниц прослезится. Но, к сожалению, в классе неожиданно поднялся какой-то сильный шум, очень мало похожий на аплодисменты.

– …Яко на небеси… – пара крепких рук подхватила меня под мышки, и в одну секунду я оказалась в партере, – и на земли!

Сестра Бенедетта тенью накрыла меня. Против солнца её лицо выглядело тёмным и злым. Распятие, свисавшее с шеи, раскачивалось от резкого движения. Я выпрямилась, наверное, она сильно придавила меня, опуская на пол.

Сердце моё колотилось в висках, как той ночью, когда температура поднялась до сорока, и я бредила. Я ровным счётом ничего не слышала из того, что происходило вокруг меня, как в немом фильме.

Девочки, открыв рты, дрожали. Людовика рядом с сестрой Бенедеттой отрицательно мотала головой. Сестра Бенедетта что-то говорила и говорила, и говорила, и говорила. Что же касается меня, то я оглохла.

Очень возможно, что сестра Бенедетта что-то спрашивала у меня, а я не отвечала, хотя она повторяла свой вопрос уже в четвёртый и в пятый раз. Если бы она не взяла меня за плечи и не встряхнула, я, наверное, так никогда и не услышала бы её.

– Можно узнать, что ты хотела сделать, Леда Ротко?

Я не ответила ей в шестой раз.

– Ты ответишь мне или нет?

Нет никого страшнее рассерженной монахини. А сестра Бенедетта исходила яростью.

– Да.

– Что да?

– Да, хочу ответить.

– Так отвечай!

– Я не поняла вопроса.

Сестра Бенедетта дышала, как мехи, свисавшее с шеи распятие по-прежнему раскачивалось.

– Садись на место, Леда Ротко! И вы тоже, девочки, садитесь на свои места.

Тут началось общее движение.

Ноэми сидела рядом со мной, как на похоронах – втянув голову, уставившись в пол, вздрагивая и хлюпая носом.

Я оказалась виновницей какого-то бедствия и чувствовала себя очень неловко.

Я догадывалась, что должна извиниться, но не понимала, в чём заключается моя вина. Если бы только кто-нибудь подсказал мне, за что нужно попросить прощения, я ни секунды не медлила бы.

Сестра Бенедетта тоже вернулась на своё место за кафедрой.

Некоторое время в классе стояла тишина.

– А теперь проведём перекличку, – сказала сестра Бенедетта, отнимая руки от лица.

– Людовика Альтьери.

Людовика поднялась за партой позади меня и произнесла «Здесь», со злобным удовольствием пыхнув мне в затылок.

Ноэми проговорила «Здесь», как умирающая.

В то утро занятия сопровождались лёгкими смешками, которые сестре Бенедетте удавалось приглушить лишь иногда, и то ненадолго.

Звонок прервал мою сотую по счёту попытку написать своё имя, тогда как другие, учившиеся делать это уже целую неделю, легко выводили собственные фамилии.

Сестра Бенедетта провела нас во двор и оставила под наблюдением сестры Миртиллы.

– Поговорим после перемены, – сказала она, словно клещами сжав мне предплечье.

Если учесть опыт моих первых двух дней в школе, перемену следовало бы назвать изничтожение.

Сестра Миртилла, бедняжка, вообще не понимала, на каком свете она оказалась. Круглая, подпрыгивающая, словно воздушный шарик, она всё воспринимала в самых радужных красках, и все вокруг неё были прекрасны и замечательны.