Жажда мести - Дин Андерссон

Бывшая рабыня, сама испытавшая, что такое телесные муки, оцепенело следила за избиением пленников. Неожиданно она вскрикнула:

— Мы должны что-то сделать! — и в упор взглянула на Тирульфа.

В этот момент девичий вопль: «Мама! Мамочка! Не надо!» — словно разбудил светлобородого воина.

Он потряс головой, пощипал бороду:

— Может, позже?

— Когда всех поубивают?

Тирульф промолчал.

— Будьте вы прокляты, — неожиданно спокойным голосом заявила Ялна.

Теперь на нее напало странное леденящее оцепенение. Молча, с каменным лицом она внимала крикам и мольбам умиравших людей. Даже взлетающие вверх кровавые ошметки тел оставляли ее безучастной.

Тирульф пристально вглядывался в нее, не обращая особого внимания на зверства. В первый раз, что ли! Но теперь и у него в душе закипал гнев. Чем он мог помочь этой безумной? Броситься в бой, размахивая мечом и вопя? Он и задумываться даже не стал, какая судьба его ждет, попади он в руки бывших соратников. Он вновь взглянул на Ялну. Все смешалось в его душе, и откуда вдруг возникла тонкая струйка жалости к этой некогда распятой в подземелье Нидхегга девчонке. Все повторялось. Тогда пытался спасти, и сейчас то же намерение постепенно и твердо завладевало мыслями. Не помоги он ей тогда, она уже давно бы лежала в сырой земле, крикнув бы перед смертью так же, как та, что только что звала на помощь.

— По крайней мере, — неожиданно громко и даже резко заявил воин, — можешь не беспокоиться за жизнь Песни Крови.

Ялна вздрогнула, приблизилась к нему, сердито заглянула в самые зрачки.

— Ты-то откуда знаешь? Рассказывай!

— Ковна получил приказ захватить воительницу, но так, чтобы ни единый волосок не упал с ее головы. То же самое касается женщины по имени Вельгерт и какого-то мужика Торфинна, а также их детей. Тёкк долго колдовала, я думаю, слишком даже долго. Каждому из нас навеяли их облик и строго предупредили, чтобы не вздумали с ними шалить.

— Зачем?

— Не знаю. Мне известно только то, что их необходимо взять живыми, и ничего более. Нас даже заставляли упражняться с сетями, чтобы изловить их, как дичь.

Ялна неожиданно резво отбежала недалеко в глубь леса и как подкошенная повалилась там на мягкую траву.

На шею Песни Крови набросили петлю из прочной веревки, другой конец привязали к седлу Ковны. Скакал он легкой рысцой, однако воительнице, словно дикому зверю, пришлось почти вприпрыжку бежать за Ковной и ведьмой-служительницей Хель. Процессия направлялась к вершине холма, где одиноко возвышался древний, с неохватным стволом ясень. Внизу, между узловатых, выступивших корней в скалистом основании были вырублены две могилы. Одна было подлиннее и пошире, другая поменьше. В них покоились муж и сын Песни Крови.

Воительница уже не сомневалась в своей дальнейшая судьбе — жить осталось недолго, прощаться с белым светом придется в страшных муках. Она попыталась было сопротивляться, однако веревки, стянувшие руки за спиной, отличались прочностью, а петля на шее душила при малейшем движении. Скоро Песнь Крови окончательно выбилась из сил. Ковна, повернувшись в седле, глянул на пленницу и ухмыльнулся.

Гибель приближалась неотвратимо, спасения ждать неоткуда. Большинство защитников крепости зверски умерщвлены, внизу добивали последних жителей. Их крики, уже редкие, слабые, еще разносились по окрестностям.

«Даже детей не пощадили! Убили всех!..» — Бессильный гнев охватил Песнь Крови. Она обернулась, бросила прощальный взгляд на родное поселение. Там бушевал пожар, скоро все, что было создано за долгие годы, возведено своими руками, обратится в пепел.

«Так уже было!» — Эта мысль не давала покоя, томила и мучила. В те давние дни воительница была столь же беспомощна и ничем не могла помочь землякам. Но это были годы молодости, самонадеянности, а теперь, набравшись опыта, победив Нидхегга, она могла бы стать менее беспечной, более прозорливой. Вот и Ковна, по-видимому, решил сыграть в ту же самую игру, недоигранную ею с Нидхеггом тринадцать лет назад. Генерал решил погубить ее тем же способом, что и в то далекое время.

«Я же должна была предвидеть это! Предотвратить беду! — Сознание собственной вины обжигало душу и причиняло страдания, куда более мучительные, нежели телесная боль. — Как же можно было забыть об осторожности! Почему я не обращала внимания на предостережения Норды, отказывалась верить в приметы? Кто, кроме меня, виноват в том, что все люди, поверившие мне, пали в битве или замучены? Слава Фрейе, что, по крайней мере, Гутрун осталась невредимой».

Как ни старалась Хальд припомнить, что же произошло с ней за эти несколько дней, ничего не получалось. Последнее, что зацепилось в памяти, это лесная хижина, ночевка, Норда, расположившаяся у очага, Гутрун, лежащая около порога. Молодая колдунья отлично помнила, что до хижины они сумели добраться только к ночи, решив там заночевать. Женщины рассчитывали на следующий день в лесу поучить Гутрун волхованию. Пошептавшись с подругой перед сном, мол, скоро у Норды день рождения, она с дочерью воительницы должна приготовить сюрприз любимой наставнице. Затем пришел сон, какой-то тягостный, камнем давящий на душу, притащивший кошмары, от которых она никак не могла избавиться, как не могла и проснуться…

Теперь Хальд пробудилась. Вокруг царила непроницаемая темнота. Служительница Фрейи заскрежетала зубами — так все эти воспоминания разбередили душевную боль. Не легче было и с болью телесной: стоило пошевелиться, как отчаянно заныли плечи и руки. Она попыталась помассировать их. Не тут-то было! На запястьях звякнули тяжеленные цепи.

Только сейчас до нее дошло, почему так холодно — она была обнажена и закована в стальные цепи. Молодая ведунья приложила все силы, чтобы пошевелиться, однако широко разведенные руки и ноги накрепко прикованы к склизлой ледяной стене. Страх проник в сердце. Чтобы приободриться и успокоиться, она сказала себе: «Это все пустяки, я в любой момент могу освободиться от оков».

Хальд собрала волю в кулак, принялась тихо напевать знакомые с детства колдовские заклинания, надеясь, что вот-вот ее озарит золотой свет Фрейи. Тепло и сияние обнимут ее, цепи спадут, темнота отступит. Однако Тьма даже не шелохнулась, холод по-прежнему оставался нестерпимым, кандалы все так же удерживали ее.

«Цепи заколдованы?» — Прежние страхи всколыхнулись в ней с новой силой. «Некто, подобный Нидхеггу, вновь заточил меня в темницу?» Но как это могло случиться, ведь самый страшный колдун на свете погиб. Богиня Хель обратила властителя-чародея в гнусного дракона, таковы была причуды Повелительницы Смерти. Он проклят навеки и заключен в самых мрачных катакомбах Нифльхейма. Все это произошло на ее глазах. Нидхегг вдруг вытянулся, принялся извиваться, обернулся драконом и низринулся в жуткое подземное царство, где властвовала Хель. Тогда кто же посадил ее на цепь, поверг во мрак? Кто сумел наложить такие заклятия на сжимающие запястья и икры оковы, что даже она, достаточно опытная служительница Фрейи, не в силах справиться с заговоренным металлом? Неужели старый недруг Норды ведьма Тёкк? Да, такой мощью обладает только она, но даже если это и правда, какова же ее цель — месть? И если она оказалась в подземельях замка Тёкк, где же Норда и Гутрун? Неужели помощница Хель и их сумела захватить в плен, даже Норду Серый Плащ? Хальд с трудом верилось в такое всесилие Тёкк.