Звезда над нами - Чэд Оливер

— Это вы выносите свой приговор.

— Конечно, я всего лишь хотел указать, что вы находитесь в таком же положении. Вопрос о том, что же правильно, во многом зависит от того, где вы находитесь. Что правильно для этого века, неправильно для 2080 года. А что правильно для 2080 года, точно так же неправильно здесь.

Уэйд решил не спорить. Хьюз был убежденный релятивист в области культуры, и вряд ли его можно было убедить с помощью доводов разума. Поэтому спор был напрасной тратой времени.

Опасность заключалась в том, что Хьюз был далеко не глуп и его позиция была достаточно надежной.

— Почему вы решили, Дэн, что эта культура выше нашей? Давайте на время забудем о национальной принадлежности. Обещаю, что не буду размахивать перед вами американским флагом. Мне просто хочется понять.

Хьюз улыбнулся.

— Я и не думаю, что ацтеки лучше нас, — к изумлению Уэйда сказал он. — И не знаю, может ли один образ жизни быть лучше другого. Я даже не имею представления, что в этом контексте означает термин "лучше".

— Тогда зачем вы все это затеяли?

Хьюз посмотрел Уэйду прямо в глаза.

— Я полюбил, — сказал он. — Полюбил индейскую девушку. Не думаю, что вы поймете меня, но других объяснений вы не дождетесь.

Уэйд медленно обернулся и посмотрел назад. Красавица-индианка по-прежнему стояла в полумраке, держа в руках винтовку. "Ради нее, — подумал Уэйд, — ради нее он готов погубить весь мир".

А впрочем, с его точки зрения, почему бы и нет? Во время одного из своих ранних исследовательских путешествий Хьюз встретил девушку и полюбил ее. Он не мог взять ее с собой; провезти ее контрабандой через станцию Цинциннати в 2080 год было невозможно. А что было главным в характере Хьюза? То, что он не подходил к своему обществу. Он не любил свою работу, потерпел неудачу в осуществлении своей мечты. Был равподушен к жене. Детей у него не было. Его лучший друг, поэт Карпентер, был слишком честен, чтобы льстить ему. Так почему Хьюз должен быть предан цивилизации, его породившей?

— Но послушайте, — сказал Уэйд. — Зачем вам лошади? Вы можете остаться здесь и жить с ней. За время вашей жизни Кортес не высадится в Америке. Надеюсь, я сумею добиться, чтобы вас оставили в покое, если вы пообещаете мне не делать глупостей.

— Скажите, Уэйд, вы когда-нибудь любили?

Уэйд не ответил.

— Я хочу, чтобы у меня были дети, — продолжал Хьюз. — Я не могу привести детей в мир, который рухнет у них на глазах, ведь я знаю, что их мир будет уничтожен; это совсем не предположение, а уверенность. Я впервые почувствовал, что такое счастье, здесь, с моей женой. И я хочу сделать для ее народа все, что в моих силах. Если вы считаете это преступлением, мне остается только ответить, что ваше мнение мне совершенно безразлично.

— Нет, — медленно выговорил Уэйд, — это не преступление. Я сам не знаю, что это такое.

Уэйд рассматривал циновку, на которой он сидел. Он был глубоко обеспокоен; аргументы Хьюза нельзя было просто отбросить. Уэйд не пробовал обмануть себя избитыми истинами. В настоящий момент существовали обе цивилизации. Ведь нельзя твердить, что одна из них лучше лишь потому, что один раз она существовала. Кто знает, каким был бы мир при другой цивилизации?

В этой ситуации не было правильного и неправильного.

Хьюз не был преступником, так же как и Уэйд не был героем.

Хорошо. Тогда упростим ситуацию до предела. У них разные симпатии и антипатии, разные представления о чести. Жизнь Уэйда немыслима вне 2080 года. Если ему не удастся остановить Хьюза, он погибнет. А у него нет никакого желания приносить себя в жертву.

Все очень просто.

Он должен действовать. Но как?

Заря уже занималась на востоке, и в хижину проникал холодный серый предутренний рассвет.

Уэйд перешел в наступление.

Он целился в самолюбие Хьюза и надеялся не промахнуться.

— Перед отъездом я видел доктора Клементса, — сказал он. — Ваш босс сказал, что ваша последняя работа — помните, об урбанизме — настолько ни в какие ворота не лезет, что он вынужден поставить вопрос о лишении вас ученой степени.

Это явно произвело впечатление на Хьюза.

— Что? Не может быть! Степень присваивается пожизненно. Клементс — осел. Мое исследование было чертовски удачным, и он знает это. Какого дьявола вы…

— Ваша жена покончила жизнь самоубийством, — хладнокровно прервал его Уэйд.

— Я вам не верю.

— Я встречался с Карпентером. Вам известно, что у него сохранился один экземпляр вашего романа? Я прочитал "Окно к звездам". Это дребедень, но в одном месте у вас получилось неплохо.

— Сохранился экземпляр? Что это за место?

Уэйд ненавидел себя в этот момент, однако разозлить Хьюза было необходимо.

— Вы никого не любите, Дэн. Вы неудачник и пытаетесь скрыться от самого себя. Но убежать от себя нельзя. Вы и здесь потерпите неудачу. Вы будете вечным неудачником…

Хьюз вскочил на ноги. Несмотря на бронзовый загар, лицо его побелело. Он тяжело дышал.

— Вы лжете! Лжете! Я докажу вам, всем вам…

Вот он, этот момент!

Уэйд бросился в сторону на циновку, покатился кубарем и рванулся к одеялу, которое закрывало дверной проем. Оказавшись снаружи, он мгновенно шагнул в сторону.

Щелкнул выстрел, и пуля пробила одеяло.

Уэйд схватил веревку, висевшую рядом с дверью, и кинулся к коралю. Лошади тревожно храпели и топтались внутри. Он рывком открыл ворота. Второго выстрела он не слышал, только почувствовал на щеке ветерок от пролетевшей пули.

Уэйд вскарабкался на ограду, с диким криком бросил лассо и прыгнул на спину пойманного жеребца. В следующее мгновение он свалился на землю, но снова вскарабкался на лошадь и изо всей мочи вцепился в гриву.

Он снова крикнул и начал хлестать лошадей свободным концом веревки. Лошади начали метаться.

Жеребец под ним задрожал, но не сдвинулся с места. Уэйд заметил, что жеребец привык ходить под седлом — на нем еще остались следы от ремней. Испуганные лошади метались. В корале царил настоящий бедлам. Уэйд расслышал щелчок выстрела. Рядом с ним почти по-человечески вскрикнула кобыла, в которую попала миновавшая его пуля.

Уэйд сжал коленями бока жеребца и покрепче вцепился свободной рукой в гриву. Он испустил вопль, который сделал бы честь любому ковбою, и галопом устремился к открытым воротам. За ним последовали почти все лошади — они дико вращали глазами и с храпом хватали холодный утренний воздух.

Не меньше десяти минут Уэйд дал жеребцу скакать во главе табуна; было почти невозможно управлять им с помощью накинутой на шею веревки. Уэйд думал только о том, как бы не свалиться, подпрыгивая на мокрой спине жеребца, и проклинал про себя развевающуюся жреческую тогу.