Короли Падали - Кери Лэйк

— Не делай этого с собой. То, что произошло той ночью, должно было случиться.

Губы сжаты в ровную линию, я киваю.

— Мы многих из них вытащили.

— Да.

Но мне невыносимо думать о других, кто остался позади. Тех, кого мы не смогли вовремя спасти. Невинные женщины, дети и мужчины, оставленные на милость этих тварей. По крайней мере, мужчины и дети избежали бы довольно быстрой смерти. Женщины, скорее всего, были бы изнасилованы Альфами. Возможно, также и мутации, хотя я мало о них знаю.

— Кенни сказал мне, что девушка сбежала с тремя Альфами. Должно быть, это произошло до того, как они запечатали это.

Он не реагирует на это, но ему и не нужно. Мы оба знаем о потенциале насилия, который растет внутри Шестого каждое мгновение. Не нужно объяснений или домыслов, чтобы понять, что девушка, вероятно, мертва или подверглась насилию до такой степени, что хочется, чтобы это было так.

Единственная причина, по которой Шестой не такой жестокий, заключается в том, что он годами держал себя в руках и дистанцировался от тех мрачных моментов в своей жизни. И все же, это сознательное усилие с его стороны, битва между его разумом и телом, которая разрывает его изнутри каждый день.

— Я даже представить не могу, что они сделали с этой девушкой, — добавляю я, качая головой.

— Возможно, в некоторых из них осталось что-то хорошее. Мне нравится думать, что в моем брате осталось что-то хорошее.

Мое сердце болит при воспоминании о тех нескольких моментах, когда он узнал своего брата Бренина, изуродованного их жестокими экспериментами, как раз перед тем, как Альберт убил его. Я поворачиваюсь к нему лицом, кладу руку на его щеку и притягиваю его к своим губам. — Было. Я видела это.

Клянусь, Шестой несет в своих глазах тяжесть мира. То, что человек может выглядеть таким печальным и решительным одновременно, свидетельствует о том, что ему пришлось пережить, чтобы выжить.

Он перекатывается на меня и зарывается лицом в мое горло, целуя меня там. Когда его губы наконец находят мои, я изголодалась по его вкусу на своем языке. Мой желудок сжимается, когда волны возбуждения пульсируют во мне. Желание, которое он пробуждает во мне без особых усилий. Так происходит каждый раз, когда я с ним, не имеет значения, что в последний раз мы занимались любовью только прошлой ночью. Каждый раз, когда он целует меня, я возвращаюсь к тем ночам, когда он пробирался в мою комнату без ведома папы, и мы целовались до восхода солнца.

Страсть, которую я испытываю с ним, не имеет себе равных, подобно двум языкам пламени, соединяющимся в единый лесной пожар, который уничтожит все на своем пути. Разрушительные элементы созданы друг для друга.

Начиная с моей ключицы, он оставляет дорожку из поцелуев вниз по моему телу, пока не достигает живота. Оказавшись там, он кладет ладонь на мой почти плоский живот и оставляет гораздо более мягкий, нежный поцелуй, как будто это щечка нашего ребенка. У меня наполняется грудь при виде этого крупного мужчины со шрамами, так переживающего за жизнь, которую он помог создать. Ребенок, которого он баюкает в моих снах, с темными волосами и кристально-голубыми глазами. Я представляю это крошечное существо, лежащее у него на груди, защищаемое отцом, который будет сражаться насмерть, чтобы никто и ничто не причинило ему вреда.

Он задерживается на моем животе на мгновение, прежде чем снова подниматься по моему телу, и рычание в его груди вступает в игру.

— Шесть… Я пытаюсь скрыть свою улыбку, но хихиканье вырывается наружу, когда он рычит и атакует мое горло, потираясь заросшей щетиной щекой о мою чувствительную кожу там. — Шесть! Щекотка — это больше, чем я могу вынести, из моих глаз выступают слезы, когда я толкаю его в грудь в жалкой попытке прекратить его мучения. Смех эхом разносится по маленькой пещере, и я издаю непреднамеренный крик, который он прикрывает ладонью.

Убирая руку, он улыбается мне в ответ, его взгляд менее тяжелый, чем раньше.

— Я люблю тебя, Маленькая птичка.

— Я люблю тебя больше.

Его глаза снова становятся серьезными, в них мелькает печаль.

— Ты не можешь. Не я ношу нашего ребенка.

— Хей. Я провожу большим пальцем по складкам у него на лбу, по линиям беспокойства, отпечатавшимся на его лице.

— Что тебя беспокоит?

— Я не могу потерять тебя, Рен. Если бы что-нибудь когда-нибудь случилось с тобой или с ребенком, у меня не осталось бы причин оставаться в этом мире.

— Ты не потеряешь меня. И я тоже не потеряю тебя.

— Пообещай мне, что если что-то не так, если что-то покажется тебе неправильным, ты скажешь мне. Ты не будешь держать это в себе.

Я почувствовала, что его беспокойство, проявленное ранее у костра, не утихло. Как бы я ни старалась уменьшить его, факт в том, что Шестой знает меня лучше, чем кто-либо другой.

— Я в порядке. Я помогала папе ухаживать за несколькими беременными женщинами в Шолене. Все они жаловались на боли. Единственная разница в том, что у них беременность протекала немного дольше, чем у меня, но я уверена, убеждена, что это просто мое тело пытается приспособиться к ребенку, который быстро растянет в моем животе.

Кивнув, он ложится рядом со мной на спину и подталкивает меня локтем, чтобы я оказалась сверху. Я узнала, что это его любимая поза во время секса — та, где он может наблюдать за мной целиком. Хотя это, наверное, самое неудобное с точки зрения моих собственных застенчивых мыслей, мне нравится, как он смотрит на меня. То, как он любуется моим телом, как будто любуется самым красивым закатом в пустыне.

Снимая рубашку, я забираюсь на него сверху, мои груди и живот выставлены на всеобщее обозрение, когда я усаживаюсь на его мускулистый живот.

Кладя ладони ему на грудь, я кружу бедрами, наблюдая, как его веки тяжелеют, в то время как его живот прогибается подо мной. Шестому нравится, когда я касаюсь его своей влажностью, как будто я отмечаю его своим возбуждением.

Руки на моих бедрах, он стонет и сжимает мою плоть, в то время как я трусь об него, распространяя жидкости, которые он уже возбудил.

— Ты мой рай и ад, женщина. Его глубокий и хрипловатый голос — это звук, к которому я никогда не стану невосприимчива, тот, который всегда будет будоражить меня так, как сейчас.

Он поднимает голову, разинув рот, наблюдая за кругами, которые я нарисовала на его коже, и что-то дикое горит во мне, когда его челюсти сжимаются и подергиваются, как это бывает, когда я знаю, что он так болезненно возбужден, что не может больше ни минуты отказывать себе. Он пристально наблюдает, облизывая уголок своей губы, и