Обман - Анна Бялко

Марина окончательно обалдела от всего этого и даже не знала, что сказать. Кроме всего прочего, казалось страшно неудобным есть или даже пробовать все эти вкусности в присутствии сестры. Может быть, надо ее тоже угостить? А с другой стороны, это все чужое, и как тогда?

К счастью, неожиданно встав и извинившись, что надо к другим больным, сестра развеяла эти ее сомнения. Первое время после ее ухода Марина сидела, как сомнамбула, глядя на раскинувшееся перед ней гастрономическое изобилие, но потом природа взяла свое... Она отрезала кусок нежно-розовой, светящейся колбасы, попробовала странный, в голубоватых пятнышках сыр, намазала икрой бутерброд... До чего же все вкусно! А черную икру она вообще до этого ела только один раз в жизни, в детстве...

Классе в пятом их повезли в Москву, в театр. Об этом культпоходе говорилось, наверное, за полгода, все ждали-ждали, собирались-собирались, поехали наконец. Вышли ни свет ни заря, долго-долго тряслись на электричке, мальчишки орали и плевали в окна, потом толкались в метро, потом пришли. Театр был темным и красно-бархатным. Сцены было почти не видно, и о чем спектакль, Марина не очень поняла, зато в перерыве всей толпой они дружно рванули в буфет.

Это была красота. На высоких стойках, в стеклянных блюдах лежало всякое-разное, конфеты, булки и даже бутерброды с копченой колбасой. Все дружно сбились в очередь и потянулись за кошельками. Марина уже подступала к заветному прилавку, как вдруг кто-то за спиной прошептал:

– Ой, надо же, и икра есть!

Марина глянула. На куске хлеба была накручена светло-желтая масляная розочка, рядом лежал ломтик лимона и что-то серовато-блестящее, мелкорассыпчатое. Стоил такой бутерброд пятьдесят копеек – безумно много, если учесть, что за двадцать можно было купить вожделенную копченую колбаску. И тут что-то дернуло ее, и она, в свою очередь протянув важной буфетчице все свои денежки в потной ладошке, гордо и громко сказала:

– А мне – с черной икрой!

Наградой ей были завистливые взгляды одноклассников, минуту она была почти счастлива, но и только. Ее денег хватило в обрез, ни сока, ни шоколадных конфет она не попробовала, а икра оказалась соленой и сухой, хуже селедки. Той хоть наесться можно, а тут – один пшик. Марина долго помнила этот случай, относясь к икре и другим ей подобным благам с недоверием и давней обидой. Впрочем, в ее простой жизни все это, включая ту же икру, встречалось ой как нечасто...

Детство Марины было безрадостным. Мать растила ее одна, отца она никогда в жизни не видела. Жили они в подмосковном Серпухове, мать работала учительницей начальных классов, лишних денег в доме не водилось, Маринке привычны были перешитые из материных юбочки, штопаные колготки и отсутствие каких-либо красивых вещей. Мать много работала, брала в школе дополнительные часы и продленку, а дома все время сидела, согнувшись над столом, проверяя бесконечные тетради. Да и другие вокруг жили не сильно красивее. Колбаса по талонам, огороды с картошкой и редкие, как праздник, поездки в шумную и сытую Москву. Став постарше, она пыталась расспрашивать мать об отце, но та смурнела, отмахивалась рукой и только ниже склоняла голову над тетрадками. Маринке почти исполнилось четырнадцать, когда она догадалась, что мать пьет. Мать пила молча и тихо, по вечерам, не буяня и не рыдая, не заводя себе пьяных компаний, и Маринка даже не испугалась своему открытию – вокруг пили все, это было почти нормальным, а раз в доме тихо... Когда напивались отцы ее подружек, вся улица ходила ходуном.

Мать и умерла так же тихо – во сне. Очевидно, водка попалась некачественная, либо же выпила она слишком много. Марине было пятнадцать лет. Она только-только закончила восьмой класс и собиралась поступать в местное педагогическое училище, которое в свое время закончила и мать. Никаких других вариантов своего дальнейшего жизнеустройства она не рассматривала, о жизни задумывалась мало и совершенно не представляла, как теперь жить одной.

Тогда же от материных подруг на поминках она узнала что-то о своем отце. Студент-москвич, то ли врач, то ли инженер, отбывал практику в их краях, вот и случилось... Оказалось, все эти годы он присылал матери какие-то деньги и даже хотел видеть дочь, но мать из гордости и обиды прогоняла его. Никто не сказал Марине (а может быть, и не знал тогда) ни его имени, ни каких-то координат, но что-то произошло, потому что через две недели после материных похорон в Маринину квартирку позвонила незнакомая пожилая женщина.

– Здравствуй, – сказала она Марине, без спроса проходя в дверь и грузно опускаясь на табуретку. – Я буду твоя бабушка, звать меня Варвара Михайловна, и, похоже, придется нам, хочешь не хочешь, жить теперь с тобой вместе.

Варвара Михайловна увезла Марину в Москву, поселила и ухитрилась прописать в своей квартирке на Шмитовском проезде, оформила опекунство и пенсию. Отца Марина так и не увидела, было там что-то непонятное, он то ли умер, то ли уехал, бабушка – так она научилась звать Варвару – не говорила об этом, отмахиваясь, как в свое время мать.

Марина поступила, как и собиралась, в педагогическое, только московское, училище, закончила его, устроилась в соседнюю школу. Варвара Михайловна после долгих споров заставила ее поступить на вечернее в педагогический институт.

– Образование человека должно быть высшим, – брюзгливо возражала она на все Маринины отговорки и стучала по столу желтым пальцем. – Кроме того, может, тебя там замуж возьмут.

Непонятно, какой из ее аргументов был убедительнее, но Марина в конце концов уступила. И поступила. Очень легко, еще бы, после техникума и с направлением из школы. Специальность выбрала русский язык, не потому, что как-то уж особенно любила, просто математика была еще противней, а по русскому часы потом легче набрать. Замуж она так и не вышла, да и куда там – одни же бабы кругом. И в школе, и в институте, и учителя, и студенты. Сперва Марина переживала из-за этого, старалась, бегала то на танцы, то на вечера в военное училище, а после двадцати пяти как-то уже и привыкла. Бабка Варвара к тому времени умерла, Марина окончила институт и была взрослым самостоятельным человеком с профессией и квартирой.

Новые времена нанесли ее самостоятельности сильный урон – учительская зарплата, и без того не самая большая, устремилась к нулю. Хорошо хоть квартира никуда не делась. Марина, впрочем, не очень страдала от своей бедности – ей было не привыкать, тем более семьи нет, а одной много не надо. Товарки-учительницы в школе рыпались то туда, то сюда, кто-то ушел торговать турецкими носками, кто-то – порасторопнее – пристроился в частные школы. Те же, кто был постарше, как-то тянули, досиживая свой век. Марина попробовала тоже перейти в частный лицей, сходила туда поговорить, но интервью – так назвал эту беседу лощеный директор лицея – не прошла. «Простоваты вы, милочка, – сказал он ей. – Нашим детям требуются яркие наставники, ведущие к новым высотам». Марина даже не огорчилась. Какие высоты? Программу бы вдолбить, и хорошо.

Впрочем, в последний год и у нее образовалась подработка. Через знакомую учительницу на пенсии ей сосватали частный урок. Парню пятнадцать лет, у отца денег немерено, мать вся в брильянтах, надо поступать в колледж, а он «корова» пишет с тремя ошибками. За урок платили ей восемь долларов, в рублях сумма получалась, как ползарплаты, но сами уроки были мукой непередаваемой. Ученик на нее откровенно плевал, на уроке жевал резинку, никаких заданий не выполнял. Часто там же сидели его дружки, ржали похабно на каждое ее слово. Вплывала в комнату мамаша, ахала томно, выговаривала Марине за низкую результативность, словом, кошмар. Зато вот зуб смогла вылечить...

Хотя, может, без зуба было бы лучше, сидела бы дома и горя не знала. «Да что ты все ноешь, – одернула себя Марина, – не пропадем. Вот поела, когда еще так получится, нервишки полечат... В крайнем случае – убегу, пусть ищут».

Эта внезапно пришедшая мысль так понравилась ей, что она, как-то не очень задумываясь над тем, хорошо это или плохо, встала из-за стола, быстро посовав оставшуюся еду в холодильник, и направилась к шкафу, в котором раньше заметила одежду.

Все было на месте. Куртка, брюки. Под курткой на вешалке обнаружился светло-серый мягчайший шерстяной свитер. Немного помедлив, Марина сняла свитер и брюки с вешалки и отнесла на кровать. Сняла халат. «Я только примерю», – сказала она себе, а руки уже чесались поскорей натянуть эти роскошные вещи, хоть на минутку, хоть посмотреть, как это бывает. Надо же, какой материал. И шерсть, и тонкий, и на голое тело не колется совсем...

Брюки сидели, как влитые. Марина завертела головой в поисках зеркала, не нашла, решила пойти в ванну, потом поняла, что будет нелепо смотреть на брюки из-под задранной рубашки, сняла ее и решительно нырнула головой в свитер.

Из зеркала на нее смотрела другая, незнакомая женщина. Немного бледная, сильно взъерошенная, но очень благородная и вся какая-то дорогая. «Надо же, – подумалось Марине, – вроде, ничего особенного, а смотрится как... Надо еще куртку примерить».