Дочь хранителя тайны - Ким Эдвардс

– Метель ведь кончилась, – удивилась Каролина.

Парнишка рассмеялся, возбужденно и недоверчиво. Его лицо горело от тепла, струившегося из автоматических дверей в предвечерние сумерки.

– Неужто не слышали? Вечером снова накроет! Вот здорово!

Каролина уложила теплый сверточек с Фебой в металлическую тележку и пошла по рядам. Она долго раздумывала над всевозможными молочными смесями, выбирала бутылочки, соски, нагреватель для бутылочек, слюнявчики. Направилась было к кассам, но вернулась, сообразив, что надо взять молока и для себя, плюс что-нибудь из еды и запастись подгузниками. Завидев Фебу, люди улыбались, некоторые даже останавливались и приподнимали краешек одеяла, чтобы взглянуть на личико. «Ой, какая прелесть! Сколько ему?» Каролина бессовестно лгала. Две недели, говорила она. «Как вы додумались вынести ребенка на улицу в такую погоду?! – отчитала ее одна седовласая женщина. – Ведь что угодно может случиться! Возвращайтесь домой, да поскорее».

В ряду с консервами, пока Каролина доставала с полки банки томатного супа, Феба зашевелилась, беспорядочно задергала ручками и расплакалась. Каролина пришла в замешательство, но спустя миг подхватила ребенка, пухлую сумку и поспешила к комнате отдыха в конце торгового зала. Там она села в угол на оранжевый пластиковый стул и под аккомпанемент капели протекающего крана, удерживая ребенка на коленях, перелила смесь из термоса в бутылочку. Малышка успокоилась не сразу – зашлась в крике и никак не могла взять соску. В конце концов приноровилась и стала сосать так же, как спала: взахлеб, страстно, прижимая к подбородку кулачки. Когда Феба насытилась и затихла, раздалось объявление о закрытии магазина. Каролина торопливо вернулась к тележке и покатила ее к кассам, из которых работала только одна, с усталой, не скрывающей нетерпения кассиршей. Каролина быстро расплатилась, удерживая Фебу на одной руке, а другой укладывая покупки в фирменный бумажный пакет. Как только она вышла, за ней сразу же заперли дверь.

На стоянке почти никого не осталось, запоздалые покупатели либо заводили машины, либо уже медленно выруливали на улицу. Каролина поставила пакет на капот и вновь уложила Фебу в коробку на заднем сиденье. В конусах света от уличных фонарей вились редкие снежинки, их было не больше и не меньше, чем раньше. Метеорологи так часто ошибаются. Не могли даже предсказать метель, начавшуюся перед рождением Фебы, – всего лишь вчера вечером, напомнила себе Каролина, хотя ей казалось, что прошли годы. Она сунула руку в пакет и оторвала от батона кусок: не ела целый день и умирала от голода. Продолжая жевать, захлопнула дверцу и с тоскливой усталостью подумала о своей квартирке, скромной, чистенькой, аккуратной, о двуспальной кровати под белым синельным покрывалом, – и вдруг, обходя машину сзади, заметила, что фары слабо светятся красным.

Она застыла как вкопанная. Это что ж выходит? Пока она расхаживала по магазину и кормила Фебу в комнате отдыха, ее машина без толку освещала снег?

Каролина попыталась завести автомобиль, но аккумулятор сел, и двигатель не издал ни звука. Она вышла из машины и встала перед открытой дверцей. На стоянке никого не было, все разъехались. Каролина захихикала, затем расхохоталась в голос. Смех смахивал на истерику, она сама это понимала, – слишком громкий, близкий к рыданиям.

– У меня же ребенок! – потрясенно произнесла она. – У меня в машине ребенок!

Стоянка безмолвствовала, пустынная и равнодушная. В слякоти лежали большие прямоугольники света из окон супермаркета.

– У меня ребенок! – повторила Каролина, но ее голос растворился в воздухе. – Ребенок! – выкрикнула она в тишину.

III

Нора открыла глаза. Небо за окном предрассветно бледнело, но луна еще висела над деревьями, заливая комнату призрачным светом. Норе снился сон: она искала что-то на замерзшей земле, что-то безнадежно потерянное. Лезвия травы, острые и колючие, клонились от ее прикосновений, оставляя на коже крохотные порезы. Проснувшись, Нора в минутном замешательстве поднесла ладони к лицу, но они были нетронуты, ногти аккуратно подпилены и отполированы.

Рядом, в кроватке, плакал ее сын. Одним плавным, скорее инстинктивным, чем осознанным движением Нора взяла его к себе в постель. Арктически белые простыни возле нее отдавали холодом: пока она спала, Дэвида вызвали в клинику. Нора приткнула ребенка в теплую выемку своего тела, распахнула ночную рубашку. Крохотные пальчики крылышками мотылька прошлись по набухшим грудям, ротик приник к соску. Моментальная острая боль тут же стихла, излившись молоком. Нора гладила тонкие волосы сына, его хрупкий череп. Да, в человеческом теле скрыта просто поразительная сила. Ладошки замерли, успокоились – маленькие звездочки на фоне темных кругов вокруг ее сосков.

Нора закрыла глаза, качаясь на волнах дремы, между сном и бодрствованием. Глубоко внутри нее открылся источник. Молоко текло свободным потоком, и Нора непостижимым образом ощутила себя рекой или, быть может, ветром, обнимающим абсолютно все: нарциссы на туалетном столике, нежную траву, безмолвно растущую во дворе, новые листочки на деревьях, настойчиво проклевывающиеся из почек. Мелкий жемчуг крошечных белых личинок, прячущихся в земле и превращающихся в гусениц, пядениц, пчел. Птиц, громко кричащих в полете. Все это принадлежало ей. Пол стиснул у подбородка маленькие кулачки. Он сосал, ритмично напрягая щеки. Вокруг тихо пела вселенная, безупречная и требовательная.

Сердце Норы переполнялось любовью, всеобъемлющим счастьем и печалью.

В отличие от Дэвида, она поначалу не плакала о дочери. Задохнулась при родах, объяснил он со слезами, блестевшими в однодневной щетине. Маленькая девочка, не сделавшая ни единого вдоха. Пол лежал у нее на руках, Нора смотрела на сына: крошечное личико, безмятежное и сморщенное, полосатый вязаный чепчик, младенческие пальчики, розовые, нежные. Малюсенькие ноготки, еще мягкие, прозрачные, как луна днем. Дэвид говорил, но его слова по-настоящему не доходили до Норы. Та ночь помнилась сначала отчетливо, а затем очень смутно: снег повсюду, бесконечная дорога в больницу, пустынные улицы, остановки у каждого светофора и чудовищные, сокрушительные, как цунами, потуги. А позже и вовсе разрозненные, странные воспоминания: непривычная тишина больницы, приятное тепло изношенной голубой ткани. Холод смотрового стола, полоснувший по голой спине. Блеск золотых часиков Каролины Джил всякий раз, когда та подносила к ее лицу маску с наркозом. Затем Нора очнулась. Пол лежал у нее в руках, Дэвид стоял рядом и плакал. Она поглядела на него озадаченно, с отстраненным любопытством: действовали лекарства, пережитые роды, гормональный выброс. Еще один ребенок? Мертворожденный? Как это? Нора помнила возобновление схваток и страх в голосе Дэвида, выступивший над его спокойствием, точно камень над водным потоком. Но младенец у нее на руках был здоров и прекрасен чего же еще желать? Ну-ну, все хорошо, сказала она Дэвиду, поглаживая его по руке, все хорошо.