Майорат Михоровский - Гелена Мнишек

Майорат въехал в чащобу и остановился, удивленный поглощенный открывшимся зрелищем. Он показался самому себе крохотным, как песчинка, как атом.

Всадник застыл посреди бора, пораженный его мощью, сам став частицей жизни леса.

А лес играл яркими красками золотисто-радужную мелодию на радость взору.

Столько чудес сразу, столько богатства, столь живой силы… Бездна чудес!

На фоне зеленых сосен расцвел гигантский огней дракон, алые языки листьев пылают в солнечных лучах золотое пламя, рыжее, радужный дым! Это березы осенних пышных платьях предстают глазу завораживающей картиной лесного пожара. Буки и грабы окутаны: золотыми покрывалами, достигающими земли, золотая лавина листьев водопадами струится с кленов, бледно-золотистая у макушек, превращается чуть пониже серебряную пену — словно поток течет с гор, дробясь скалах…

Стрельчатые каскады алого и золотистого рисуют на фоне дубов картину величественной вечерней зари, павшие на мох листья искрятся одинокими звездочками. Султаны пурпурных перьев, усеянные самоцветами ленты, бесценные газовые вуали, тканные золотом турецкие ковры — все это бор, великолепная чащоба, вышитая бисером, препоясанная драгоценными поясами. Вот плакучая ива пылает розовым осенним румянцем, светлая, как заря, тихо лепечет под легким ветерком.

Что за мощь красоты, что за последнее, отчаяннее усилие удержать уходящее перед зимой великолепие красок!

Стоит ветру всколыхнуть кроны, в чащобе становит светлее, листья порхают, как райские пташки, ложа! на мох посреди пожухлых трав. Пышные плети хмеля, кудрявого, усыпанного созвездиями мягких шишек, шелестом тянутся к солнцу, оплетая стволы, прильну» к ветвям. И его жесткие листья, подобно всему окружающему, тоже наливаются горячими красками осени.

Дерева-колоссы в ярких нарядах залиты золотисто-алым сиянием солнечных лучей, они шумят тихо и величаво, разнося окрест шепот надежды и мечтаний.

Бор — как огромная армия под властью дубов-великанов, бор — словно неисчислимое множество живых душ, и каждая ощущает себя могучей и беспечной, наделенная поддержкой неисчислимых собратьев. Бор живет в шепоте собственных сказок, легенд и преданий. Порой он тоскует, мечтает, порой гневается. Здесь общая тоска, общая радость, общие тревоги…

Величественный, могучий бор… Майорат Михоровский, укрытый тенью чащобы, вдыхая ароматы осени, очарованный красками бора, упоенный чудесами природы, беседует со своей изболевшейся душой. Из сердца сто уходят печаль, и некие смутные угрызения, и бунт, и страшная тяжесть грустной доли. Краски леса прекрасны, но они означают лишь ежегодное умирание леса — а вот величие деревьев прибавляет сил, кровь в жилах крепнет, словно старое вино. Порой он чувствует себя могучим, способным сразиться с демонами — и резко, даже грубо, недрогнувшей рукой гонит прошлое, полное переживаний. Трагичнейшие моменты жизни отступают прочь, отдаляясь, слабея, а впереди чудятся некие великие свершения, и дожить до них цель бытия, а осуществить — его главная, задача на этой земле. Не оглядываться! Прошлое мертво! Вперед! Черный коридор, ведущий в катакомбы печальных воспоминаний, следует наглухо занавесить траурным покрывалом и никогда больше не заглядывать туда. Не отступать, вообще не останавливаться!

Вперед! Вперед!

Стать величественным и властным, как эти дубы!

Но стоит ли? Можно ли изведать райское наслаждение и адские муки, а потом забыть о них? Тот, кто пережил рай на земле, не сгинет ли в пламени чистилища?

А тоска? А горечь? Они клещами терзают изболевшуюся душу… Они не дадут забыть ничего и непременно замутят чистоту безмятежного покоя. От них спасенья нет. Сила воли и чувство долга — вот единственное, что может спасти. Так морфий помогает переносить боль. Судьба позволяет человеку пойти по прекрасной золотой дороге, сверкающей красками, озаренной сиянием, ступить в зачарованные края счастья, услышать шум ангельских крыл, самому пропеть благодатные гимны, неустанно звучащие в счастливой стране…

Позволяет… Чтобы потом грубо вырвать его из чудесного сада и вернуть в серую обыденную жизнь — так пепел остается после золотого костра, казавшегося вечным… И благодатная песнь переходит в причитанья, поминания становятся лишь источником печали…

Вальдемар вновь и вновь вспоминал свою жизнь, чувствуя, как разрывается его кровоточащее живое сердце. Он давно отринул юношеские мечтанья, угас пылавший некогда жар. Он стал неутомимым вечным тружеником, искавшим все новых мест для приложения сил, стремившимся к новым свершениям. Вместо счастья — груз дел…

Сумрак опустился в чащобу, послышались шепотки и шорохи, распространявшиеся от дубов к их младшим собратьям. Деревья желали друг другу спокойной ночи погружаясь в сон.

Словно под влиянием этого сонного вечернего бори мотанья, открылся траурный занавес, ведущий в мрачные катакомбы памяти, оттуда вылетела стайка белых голубков, закружились, трепеща крылышками, бел от розовым облачком окутав Михоровского.

Воспоминания, серебряные пташки, окружили его. О, как прекрасны и чудесны воспоминания, уносящие, в страну сказок, воспоминания — клад, сокровищница; куда следует заглядывать в минуты сосредоточения духа, зорко следя, чтобы не нарушить, не разбить святую чистоту былых переживаний, их святость…

Снежно-белые голуби кружили, касаясь клювика» запертой на все засовы души майората. Они пытались достичь сокровищницы и, взяв оттуда самоцветы, зажечь на небе прекрасную сияющую зарю, окутать ею Михоровского, омыть его разум, словно в источнике вечной жизни. И птичьи труды не пошли напрасно — сердце Вальдемара уже исполнилось нежности, он вот-вот готов был безраздельно отдаться во власть былых чувств. Всей душой он желал распахнуть златые врата волшебного сезама, чтобы рухнуть на его пороге в бессилии успокоения…

Но грозный вихрь всколыхнул деревья, растрепал гривы дубов, скользнул ниже, шумя в кронах, свища в дуплах. Лес, минуту назад окутанный тишиной, теперь; шумел, бормотал, ворчал, а темная непроглядная ночь шла следом на подмогу вихрю, раскинув черные крыла над беспокойной чащобой.

Отлетели испуганные голуби-воспоминания, дивные голоса оборвали искусительную песнь, златые врата захлопнулись с треском. Последние перышки воспоминаний, оброненные вспорхнувшими птицами, разлетелись во мраке. Вернулась суровая действительность, обернувшись шумящими кронами деревьев и шелестом издавших листьев. Большие капли дождя посыпались с небес, словно свинцовые шарики, барабаня по ветвям, как горошины, — все громче, все звучнее.