Приключения нежной Амелии - Г. Де Растиньяк

Эрнсту показалось, что у него останавливается сердце, когда он понял смысл предложения капитана. Так этот сумасшедший действительно хочет подвергнуть его порке или, может быть, готов сам ею заняться? При одной мысли об этой ужасной процедуре щеки молодого человека лихорадочно зарумянились. В его ушах вновь зазвучали вопли избиваемых матросов. Неужели капитан осмелится обращаться с ним подобным образом? Юноша собрал по крупицам все свое мужество и заявил со всей резкостью, на которую был способен:

– Вы не имеете на это права, месье!

Капитан Буайо подступил к нему ближе и резко ударил его в лицо ладонью.

– Этот человек выступил против меня, капитана вашего судна, – коротко объявил он. – Снимите с него куртку и рубашку и привяжите к мачте. Уж я преподнесу этому олуху урок хороших манер и надолго напишу на его спине имя его дорогой Амелии!

Когда Эрнст осознал, что никакими усилиями не сможет избежать уготованного ему бесчестья, он решил отдать себя в руки судьбы. В душе своей он поклялся во имя Амелии оставаться стойким и не дать ни капитану, ни экипажу какого-либо свидетельства своей слабости. В конце концов репутация Амелии стоила того, чтобы он как настоящий мужчина стойко перенес любые испытания, предназначенные ему. Но когда его привязали с поднятыми вверх руками к мачте и порывистый морской ветер начал ласкать его обнаженную спину, ощущение бессилия и неизбежности предстоящего бесчестья судорогой свело ему горло. Он слышал, как матросы, выстроенные на палубе для наблюдения за экзекуцией, шушукаются и отпускают шуточки за его спиной.

На палубу поднялись капитан и оба офицера. Зычный голос капитана объявил, что Эрнст де Лувэ, преступивший законы моря, в соответствии с морским правом подлежит наказанию в виде 25 горячих ударов плетью. Наказание должно быть немедленно приведено в исполнение унтер-офицером посредством корабельного каната.

Несчастный Эрнст, чьи обнаженные плечи безжалостно жгло раскаленное солнце Карибского моря, собрал свои силы, чтобы выстоять в последующие полчаса. Его мускулы напряглись, когда первый удар со свистом обрушился на него, оставляя кровавый след на теле. Он собирался все стерпеть и не проронить ни звука, но боль оказалась сильнее. От пятого удара, когда канат с ужасающей силой вновь обрушился на него, он взревел во весь голос. Процедура тянулась мучительно медленно – удар в минуту, и нашему несчастному герою предстояло испить сию чашу до дна. Он дергался и извивался в своих путах, дико кричал, с его искаженного мукой лица струями сбегал пот… После заключительного удара капитан с удовлетворением подытожил:

– Это тебя научит здравомыслию, сын мой! Развязать его и отнести в каюту! Корабельный врач позаботится о нем, но до конца путешествия ему не разрешается выходить на палубу. Я не желаю видеть это лицо!

Последние дни путешествия превратились для Эрнста в адскую муку. Большую часть времени он был вынужден пролежать в своей каюте лицом вниз, вновь и вновь пытаясь взять верх над лихорадкой и болью, которые овладели его телом. В его лихорадочных грезах перед ним постоянно возникал образ Амелии. Амелии! – которая во всем цвете своей невинности ласкала его израненное тело! Вновь и вновь в своем горячечном бреду он выкрикивал ее имя, задыхался от жары, делавшей его пребывание в каюте непереносимым, протяжно и глухо стонал. Иногда ему начинало казаться, что он вот-вот умрет и никогда не увидит Амелию.

Корабельный врач, наблюдая за ним, хмурился.

– Вы понапрасну растратите свои силы, юный друг, – говорил он не раз. – Уясните себе, что вы достигните своей цели, только сохранив ясную голову. Ваша спина – это совершенная ерунда! С помощью бинтов и мази я быстро приведу ее в порядок. Настоящая болезнь сидит в вашем сердце, и для нее существует один-единственный врач – вы сами.

Чуть опухшее лицо доктора выглядело удрученным. Про себя он ясно осознавал, что его пациенту в действительности нельзя помочь. Он от всей души осуждал капитана, избравшего справедливое возмущение Эрнста в качестве предлога для столь варварской расправы, но никогда в жизни не сказал бы об этом вслух. Когда в предпоследний день плавания Буайо со смехом спросил за обедом, как обстоит дело со спиной его пациента, он серьезно сказал:

– Меня беспокоит вовсе не спина молодого человека. Я опасаюсь, он слишком чувствителен для того, чтобы существовать в нашем грубом мире.

Капитан засмеялся своим громыхающим смехом.

– Готов поспорить, он еще приспособится к нему! Я, может быть, был бы помягче с мальчишкой, но момент был самый подходящий, чтобы хотя бы чуть-чуть вывести его из мира дурацких грез. Кто знает, может быть тот урок, который я записал на его шкуре, еще пригодится ему?

Утром следующего дня «Императрица Нанта» причалила к гавани Сан-Доминго. Каюта Эрнста оказалась отпертой и посреди всеобщей суматохи, вызванной разгрузкой и погрузкой, он сумел незаметно сойти на берег. Его колени противно дрожали, перед глазами плыли кольца тумана, и весь он был в полуобморочном состоянии. Со всех сторон на него нахлынули всевозможные запахи и звуки, и он едва не лишился чувств. Лавируя между мешками с кофе и людьми, торговавшими бананами, он сумел выбраться на площадь, которая кишмя кишела пестро одетыми людьми всех мыслимых цветов и оттенков кожи. Миловидные, цвета кофе с молоком женщины несли на головах гигантские, слегка покачивающиеся корзины, угольно-черные прислужницы негритянки с достоинством выступали за своими господами и держали над их головами пестрые зонты, прикрывая их от палящего зноя. Маленькие, загорелые испанцы с угольно-черными глазами вели за поводья ослов, а за их спинами на тачках громоздились дыни, гроздья винограда и золотые початки кукурузы. Маленькие проворные девчонки-негритянки наперебой предлагали вновь прибывшим букеты цветов и красиво сплетенные венки, а босоногие нищие дети с огромными глазами на обгоревших лицах роились вокруг иностранцев и пронзительными криками домогались милостыни.

Эрнст испугался, что его мозг вот-вот лопнет от избытка красок и звуков и из последних сил, шатаясь и едва не падая, сумел добраться до церкви, выстроенной в колониальном стиле. Там, возле входа в здание, он упал на каменную скамью в тени, отбрасываемой олеандрами, и закрыл лицо руками, чувствуя, как его зубы начали выбивать чечетку от внезапного и резкого озноба. Он попытался отогнать от своих глаз темно-красные, наливающиеся огнем круги – безрезультатно! Так он и сидел, закрыв глаза, слушая бешеный стук своего перегруженного сердца, и ждал неизбежного и скорого конца.

Он снова пришел в себя, услышав в некотором отдалении от себя мелодичный голос, который произнес на хорошем французском: