Танцующая с Ауте - Анастасия Парфенова

…в милосердии твоем, прими их, какие есть, и не дай им сотворить ужас больший, нежели способны они выдержать, не допусти…

Я оказываюсь между ними, спиной к Раниэлю-Атеро, глаза впились в несколько озадаченного этим вмешательством Ледяного лорда. Учитель испускает сен-образ, нечто среднее между «О, я безмозглый идиот!!!» и «Антея, девочка, пожалуйста, успокойся». Его рука замирает над моим плечом, не решаясь прикоснуться. Игнорирую. Сейчас для меня есть только Зимний, синева его силы, серебро его крыльев.

Тень изумления сменяется яростью. Бледные пальцы сжимаются на рукояти меча, губы напрягаются, готовясь произнести ритуальный вызов на дуэль. Отчетливо понимаю, что никогда еще не была так близка к смерти, как в этот момент. Причем в его ненависти нет ничего личного, ничего, направленного против Антеи Дериул. Гнев Древнего вызван моими глазами, многоцветием камня, сияющего во лбу, запахом ночи и гор в моих волосах. Что бы там ни сотворили со мной мама и Эвруору, Зимний вычислил это мгновенно и его реакция однозначна: «Убить!»

Но мне, если честно, наплевать, что он думает. Наплевать, что он планирует. Меня несет на волнах чистой ярости, какой я не испытывала даже после смерти Иннеллина. Весь организм, все мое существо оказалось подчинено одной эмоции, и существо это сейчас очень недовольно.

Рычание зарождается не в горле – где-то в районе желудка, вибрирующими волнами поднимается наверх, вырывается наружу, заполняет все вокруг. Раниэль-Атеро шарахается назад, держа на весу сведенную судорогой руку, Зимний останавливается на середине ритуального вызова, в голубизне его глаз, в этом бездонном море гнева и боли, появляется слабая искра искреннего недоумения.

– ЭТО ТВОЯ ДОЧЬ!

Я все вложила в этот сен-образ.

Ловлю его последнее дыхание, откидываюсь назад и, как ни страшусь этого, все же успеваю увидеть, как тускнеют полночные глаза, как жизнь уходит из имплантатпа, превращая его в обычный черный камень.

(Иннеллин, любимый…)

«Ты маленькая, безмозглая дура! Ты убиваешь не только своего ребенка, ты убиваешь ЕГО ребенка!»

(Папа, как же ты был прав.)

«Я не пущу тебя».

(Аррек, ну почему ты не хочешь понять, что уже ничего нельзя сделать?)

На фоне этой полночной темноты особенно ярко полыхает золотое зарево: точно отрицая смерть и слабость, ее волосы непослушным живым каскадом разбегаются по простыням, окутывают тающее болью тело, мерцают собственным, непонятно откуда взявшимся светом.

(Хранительница Эвруору-тор, как же так?)

(Виор, не плачь так, девочка)

(Мама, что же ты делаешь?)

Все, все, что накопилось во мне за последние пять лет, все, что зрело подспудно, не допускаемое не то что в сознание, даже во сны, – все это выплеснулось единым потоком, спаянное в неразделимый клубок гнева. Камень между бровей вспыхивает острой болью, по телу от его многоцветной пульсации прокатывается крупная дрожь. Океан энергии, безбрежный океан силы, знания, памяти, поднимается на поверхность насильно вживленного в меня древнего минерала, заливает мое сознание, захлестывает все вокруг изменчивым потоком. Сила чуждая, и в то же время моя, более моя, чем это возможно описать словами. Спутанный комок эмоций подхватывается этой силой, мгновенно структурируется в сен-образ огромной сложности, наливается энергией, резкостью, точностью…

…и швыряется в стоящего передо мной эль-ин.

Лишь мгновение спустя понимаю, что это смертельный удар. Что от такого не спастись, не закрыться, что ТАКОЙ сен-образ просто размажет по стенке любого, оказавшегося на пути. Тонким-тонким слоем.

И совершенно ничего по этому поводу не чувствую. Это белобрысое чудовище там, напротив, хладнокровно спланировало смерть своей собственной дочери. А также матери своей дочери и ее матери тоже. И все это – через ужас туауте. Плевать, что он – один из Древнейших, что он уникален, прекрасен, великолепен. Плевать, что он друг моего наставника. Плевать, что он дышать не может под грузом своей боли. Сейчас я хочу его смерти. Я очень-очень этого хочу.

Время остановилось. Медленно-медленно, со скоростью мысли, сен-образ летит к белоснежной фигуре. Медленно-медленно выгибаются вперед его крылья, образуя непроницаемый щит, подобного которому я еще не встречала. Куда уж там Вероятностным потугам дараев.

Ломкий звон бьющегося стекла – сен-образ встречается с его щитом. Время срывается с цепи, пространство темнеет. Сияющая белизной фигура даже не дрогнула, лишь голова его откидывается назад, как от пощечины.

Три удара сердца. Медленно-медленно Древний поворачивает ко мне бледное лицо. Поднимает руку, проводит ею по длинному, глубокому порезу, украшающему правую щеку. Неверяще смотрит на окрашенные алым пальцы.

Красная кровь на белой щеке. Золотые волосы на черноте простынь. Синие-синие глаза.

Он не погиб, но он ощутил этот образ. Он прочувствовал, пережил, прострадал все, чем я в него швырнула. И даже не пошатнулся.

…милосердная госпожа наша, прости нам все, что в слепоте нашей делаем мы идущим по Ту рядом с нами…

Судорожно дышит Раниэль-Атеро.

Пальцы Зимнего пачкают кровью белоснежную рукоять меча. Свист извлекаемой из ножен стали.

Океан чувств вновь поднимается во мне, запах белоснежных цветов ударяет в ноздри. Бесконечно изменчивые глаза встречаются с льдисто-фиалковыми, и в них лишь пустота. Непонятно как оказавшаяся в моей руке кинжал-аакра поднимается в ритуальной позиции. Еще одна, точно такая же, сжимаемая бледными пальцами невообразимо древнего существа, очерчивает плавную окружность. Раниэль-Атеро напрягается за моим плечом несокрушимой скалой, его силы, до сих пор сдерживаемые тысячелетним самоконтролем, разливаются в воздухе холодной темнотой открытого космоса.

Три удара сердца. Три бесконечных, безумно долгих удара сердца.

Что-то меняется в фиалковых глазах. Какое-то чувство, не боль, и не гнев, и даже не удивление, мелькает на лице, чтобы тут же исчезнуть.

Плавным, невыносимо грациозным движением Зимний опускается на одно колено. Голова склонена. Крылья отведены назад. Обнаженное оружие ложится к моим ногам.

Поза подчинения.

Одним слитным движением преодолеваю расстояние между нами, прикасаюсь к его лбу, пачкая пальцы в крови, отшатываюсь.

– Убирайся. Вон отсюда, сейчас же, пока я еще могу себя контролировать.

Сама не узнаю собственный сдавленный хрип. Зимнего точно ветром сдуло. Впрочем, скорее всего, так оно и есть. Я настолько выбита из колеи, что даже не замечаю, как силы имплантанта оставляют меня, как исчезает давящее присутствие Раниэля-Атеро. Стою, не зная, куда девать аакру.