Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

обычная жизнь протекает рядом, город находится в состоянии "жестокой инерции", в которой скрытые токи борьбы были обмануты длительными отрезками времени, в течение которых, казалось, вообще ничего не происходило. Все это усугублялось отсутствием еды - в здании ПОУМ находилось от пятнадцати до двадцати милиционеров, и запасы начали подходить к концу - и отсутствием сна: на третий день слежки на вершине Полиорамы Оруэлл подсчитал, что не спал шестьдесят часов.

В отеле "Континенталь", куда защитников приглашали на обед, царила атмосфера руританской романтики: первый этаж "был заполнен до отказа самым необыкновенным скоплением людей". Здесь иностранные журналисты смешивались с зажиточными испанцами, которых Оруэлл подозревал в симпатиях к Франко, и зловещего вида русским, которого считали сотрудником НКВД, с револьвером и миниатюрной бомбой, висевшей у него на поясе. В какой-то момент появился Джордж Тиоло с брюками в крови - следствие брошенной в него гранаты после того, как он остановился, чтобы помочь раненому, которого нашел на улице. Затем, 5 мая, в происходящем произошла перемена. Баррикады все еще были на месте, CNT настаивал на возвращении телефонной станции и роспуске Гражданской гвардии, но ходили слухи, что правительственные войска направляются, чтобы занять город, и что анархисты и POUM покинули Арагонский фронт, чтобы противостоять им. Копп, услышав, что правительство собирается объявить POUM вне закона, решил, что если эта информация верна, то ему придется захватить кафе "Мока", и приказал ополченцам провести вечер, забаррикадировав здание. В разгар суматохи Оруэлл прилег на диван, решив поспать полчаса перед штурмом кафе. Позже он вспоминал "нестерпимый дискомфорт", вызванный пистолетом, который, пристегнутый к поясу, упирался ему в поясницу. Проснувшись через несколько часов, он обнаружил, что рядом с ним стоит Эйлин, а в окна льется дневной свет, и ему сообщили, что "ничего не произошло, правительство не объявило войну POUM... и за исключением спорадической стрельбы на улицах все было нормально".

Но хотя магазины начали открывать свои ставни, а толпы людей вернулись на рынок, до беды было еще очень далеко. Гвардейцы все еще стояли лагерем у кафе "Мока", а трамвайные линии еще не были введены в эксплуатацию. Несколько часов спустя внезапный треск винтовочной стрельбы, "подобный июньскому облачному взрыву", заставил прохожих броситься в укрытие. Оруэлл вернулся на крышу "Полиорамы" "с чувством концентрированного отвращения и ярости", осознавая, с одной стороны, что он оказался вовлечен в то, что впоследствии может стать важным историческим событием, но, с другой стороны, понимая, что его настоящие чувства были связаны с голодом, скукой и дискомфортом, смешанными с ноющим осознанием того, что его ближайшая судьба - возвращение на фронт.

Это было ужасно. Я пробыл в строю сто пятнадцать дней и вернулся в Барселону, чтобы немного отдохнуть и успокоиться, а вместо этого мне пришлось проводить время, сидя на крыше напротив таких же скучающих гвардейцев, как и я, которые периодически махали мне руками и уверяли, что они "рабочие" (то есть они надеялись, что я не буду в них стрелять), но которые обязательно откроют огонь, если получат приказ.

Если это и была история, заключил Оруэлл, то она не была похожа на нее.

К тоске и голоду можно было добавить подозрительность. В отеле "Континенталь", где шатко держалась пародийная версия умной гостиничной жизни, "разные люди были заражены шпионской манией и ползали вокруг, шепча, что все остальные - шпионы коммунистов, или троцкистов, или анархистов, или еще кого-нибудь". Толстый русский по очереди загонял людей в угол и объяснял, что все это дело - заговор анархистов. Ужин в тот вечер состоял из одной сардины на одного человека, за счет ящика апельсинов, предоставленного какими-то застрявшими французскими водителями грузовиков. Наконец, в пятницу 7 мая ситуация начала улучшаться. Толпы на баррикадах начали расходиться, а с телефонной станции спустили черный анархистский флаг. Ношение оружия было запрещено, и на улицах появились штурмовые гвардейцы из Валенсии, отряды крэков и гордость республиканской армии. Учитывая, что из окон гвардейцев в кафе "Мока" открывался вид на Полиораму, что делать с шестью винтовками, использованными при обороне обсерватории? В конце концов Оруэлл и испанский мальчик тайно пронесли их в здание POUM, спрятав в одежде.

 

Существовал мир за пределами Испании - мир Англии, издательской деятельности и профессиональной жизни - и Оруэлл вернулся к нему двумя днями позже в письме Виктору Голланцу. Первые экземпляры издания "Дороги на Уиган Пирс", выпущенного Левым книжным клубом, были переданы ему в руки по возвращении в Барселону с фронта: теперь из своего номера в отеле "Континенталь" он писал, чтобы "поблагодарить" Голланца за введение. Это удивительно неискреннее произведение, оправдывающее его отсутствие на связи в течение последних полутора недель на на том основании, что "я был довольно занят", и заверяющее его спонсора, что "мне очень понравилось введение... Это был тот вид обсуждения того, о чем на самом деле идет речь, которого всегда хочется и которого, похоже, никогда не получишь от профессиональных рецензентов". Как позже заметила вторая жена Оруэлла Соня, это была чепуха: Оруэллу не понравилось то, что написал Голланц, и он был возмущен тем, что его включили в книгу. В то же время социальные нормы, привитые ему его воспитанием, означали, что он должен был быть вежлив с человеком, который опубликовал его книги; жаловаться было бы дурным тоном.

Книга "Дорога на Уиган Пирс" разошлась тиражом в сорок три тысячи экземпляров, что почти наверняка заставило Голландца пересмотреть свое мнение о ней. "Я могу признаться, что отборщики выбирали эту книгу с некоторым трепетом, поскольку в ней было так много того, что лично им было неприятно", - признался он читателям Left News; "но теперь мы уверены, что это был самый ценный выбор". С Gollancz, узко ориентированным на новости из Испании, было бы больше проблем, и, возможно, Оруэлл, который сидел в своем гостиничном номере в Барселоне и знакомился с некоторыми практическими реалиями левых разборок, уже начал предвидеть это. Ведь ко второй неделе мая последствия того, чему он стал свидетелем, стали предельно ясны. Уличные бои в Барселоне привели к гибели 218 человек, но последствия для революционной Испании старого образца были не менее фатальными: подавление независимости Каталонии, распад рабочих ополчений, демонизация POUM - все это последовало быстро. Оруэлла особенно взбесила карикатура, на которой была изображена маска с серпом и молотом, соскальзывающая с лица и открывающая под ней свастику. Тем временем жизнь на местах протекала так же, как и с начала конфликта, отдельные ополченцы и политические комиссары пытались определить, что означают новые договоренности для их конкретных