Собрание сочинений в 9 тт. Том 9 - Уильям Фолкнер

не оказалось. А был он весь в каком-то пушке. Нет, это неверно: когда его рассмотришь поближе, он становится похож на персик, понимаете, чем дольше смотришь и стараешься не мигать, тем больше кажется, что сейчас он превратится в настоящий персик. Но, конечно, не превращается. Просто на нем пушок такой, золотистый, как спина у загорелой девушки. — Да, — говорит Юрист. — А теперь пошлите купить ему белую рубашку. Он и белых рубашек никогда не носил.

— Никогда? — говорит она. — Всегда синие, да? Вот такие, светло-синие? Как ваши глаза, да?

— Правильно, — говорю.

— А как это получается? — говорит. — Они у вас выгорают? Или это от стирки?

— Ну да, — говорю, — просто стираю их, и все.

— Как стираете? Вы сами стираете?

— Он и шьет их сам, — говорит Юрист.

— Ну да, — говорю. — Я продаю швейные машины. Я и не помню, как научился шить.

— Понимаю, — говорит она. — Ну вот, этот вам на сегодня. А завтра будет другой. Красный. С подсолнечником.

Потом мы вышли на улицу. А я все порываюсь сказать: «Погодите».

— Теперь приходится покупать оба-два, — говорю. — Нет, я серьезно. Понимаете, я вас очень прошу, поверьте, что я вас совершенно серьезно спрашиваю. Как по-вашему, сколько может стоить, например, тот, что выставлен на витрине?

А Юрист идет себе, не останавливаясь, вокруг толпа, бегут во все стороны, а он так небрежно, через плечо, говорит:

— Право, не знаю. У нее есть галстуки и в полтораста долларов. А этот, наверно, долларов семьдесят пять…

Меня словно этак легонько по затылку треснули, я только опомнился, когда очутился в стороне от толпы, у какой-то стенки, стою, прислонился, сам весь дрожу, а Юрист меня поддерживает.

— Ну как, прошло? — говорит.

— Ничего не прошло, — говорю. — Семьдесят пять долларов за галстук? Ни за что! Не могу я!

— Вам сорок лет, — говорит. — Вы должны были бы покупать не меньше одного галстука в год, с тех пор как вы влюбились. Когда это было? В одиннадцать лет? В двенадцать? В тринадцать? А может, вы влюбились в восемь или в девять, когда пошли в школу — если только у вас была учительница, а не учитель. Но давайте считать — с двадцати лет. Значит, двадцать лет, по доллару за галстук каждый год. Выходит двадцать долларов. Так как вы не женаты и никогда не женитесь и у вас нет близких родственников, некому доводить вас до могилы своими заботами в надежде что-нибудь унаследовать, значит, вы можете еще прожить лет сорок пять. Это уже шестьдесят пять долларов. Значит, вы можете получить галстук от Аллановны всего за десять долларов. Нет человека на свете, который получил бы галстук от Аллановны за десять долларов.

— Ни за что! — говорю. — Ни за что!

— Ладно, — говорит, — я вам его дарю!

— Не могу я принять! — говорю.

— Отлично! Хотите вернуться и сказать ей, что вам галстук не нужен?

— Разве вы не понимаете, что я ничего не могу ей сказать?

— Ну, ладно, — говорит, — пойдемте, мы и так уже опаздываем.

Мы пришли в какой-то отель и сразу поднялись в бар.

— Пока мы не дошли, — говорю, — может быть, вы мне объясните, с кем это мы должны встретиться?

— Нет, — говорит, — на то и Нью-Йорк. Я тоже хочу доставить себе удовольствие. — И через минуту, когда я понял, что Юрист раньше никогда этого человека в глаза не видел, я сообразил, зачем он так настаивал, чтоб я с ним поехал. Впрочем, я тут же подумал, что в этом случае Юристу не надобно было никакой помощи, ведь роднит же как-то людей обида, с которой человек двадцать пять лет подряд просыпается, как, наверно, просыпался он: с обыкновенной, простой, естественной тоской при мысли, что ему вообще надо просыпаться. И я говорю:

— Провалиться мне на месте! Здорово, Хоук! — Потому что это оказался он: в висках проседь, и вид не просто такой, словно он загорел на свежем воздухе, вид у него был человека богатого, который загорал на свежем воздухе, и это было ясно и без дорогого темного костюма и даже без того, что два лакея суетились около столика, где он уже сидел и ждал, — значит, Юрист разыскал его, вытащил сюда откуда-то с Запада, так же как вытащил и меня, специально на этот день. Нет, не Юрист притащил сюда Маккэррона и меня за тысячу миль и за две тысячи миль, чтобы нам троим встретиться тут, в нью-йоркском ресторане, нас сюда привела эта девочка — девочка, которая одного из нас никогда в жизни не видела, а с двумя другими, в сущности, только была знакома, — девочка, которая не только не знала, но и не интересовалась тем, что унаследовала роковую способность своей матери — опутать четырех мужчин этой паутиной, этой единственной прядью волос, это она, даже пальцем не пошевельнув, свела нас четверых — своего отца, своего мужа, человека, который до сих пор готов был пожертвовать жизнью ради ее матери, если только эта жизнь кому-нибудь понадобится, и, наконец, меня, постоянного друга всего семейства, — свела для того, чтобы мы были статистами в той сцене, когда она скажет: «Согласна», — когда подойдет их очередь в регистрационном бюро ратуши, прежде чем они сядут на пароход и уедут в Европу, а там уже будут делать то, что они намеревались делать на этой самой войне. В общем, тут мне пришлось их познакомить: — Это юрист Стивенс, Хоук, — и уже целых три лакея (видно, он был здорово богатый) засуетились вокруг, усаживая нас за столик.

— Что будете пить? — спрашивает он Юриста. — Я знаю, чего хочет В.К.: бушмилл, — говорит он лакею. — Принесите бутылку. — И ко мне: — Вам покажется, что вы опять дома, — говорит. — На вкус оно, совсем как тот самогон, что гнал дядюшка Кэлвин Букрайт, помните? — Потом он посмотрел на эту штуку. — От Аллановны? — говорит. — Верно? Значит, и вы тоже пошли в гору со времен Французовой Балки, правда?

Потом он обернулся к Юристу. Допил свой стакан одним глотком, а лакей уже подскочил к нему с другой бутылкой, прежде чем он ему подал знак.

— Вы не беспокойтесь, — говорит он Юристу. — Раз я вам дал слово, я его сдержу.

— А вы тоже не беспокойтесь, — говорю. — Юрист держит Линду вот так. Она ему первому поверит, хоть бы кто другой забылся и все ей сказал.

Мы могли тут же пообедать, но Юрист говорит:

— Мы же в Нью-Йорке. Обедать в такой обстановке мы можем дома, в харчевне у дядюшки Кэла Букрайта. — И мы пошли в настоящий ресторан. А потом уже пора было ехать. Мы поехали до