Сталин и писатели Книга первая - Бенедикт Сарнов

Последнее письмо Демьяна Бедного Сталину, написанное за год до смерти поэта, связано с юбилеем «дедушки Крылова», в подготовке к проведению которого о Демьяне никто даже и не вспомнил. А ведь не кто иной, как он, вернул к жизни басню, до него именовавшуюся «вымершей литературной формой».

Демьян напоминал о своих заслугах, жаловался на несправедливость. Но это были жалобы человека раздавленного. Раздавленного и физически, и морально.

…По своему безножию (после «ударчика» еле ползаю) я бы в комиссию и не пошел, а по косноязычию (та же причина) мне в комиссии делать нечего…

…Всего бы этого, конечно, не было, если бы я не обретался в том положении, в каком обретаюсь с 1938 г.

Претензии его — вернее, просьбы, — были очень скромны. Хотел он совсем немногого:

Как мне можно помочь? В поминальную комиссию назначать меня уже неудобно, да и надобности в этом нет… Но пойдут предъюбилейные статьи. Не только Крылов, но и «басня, как таковая», как особый жанр, должна быть освещена: у басни интересная история, Эзоп был рабом. Достаточно упомянуть, что мы басенную форму неплохо использовали, и что в этом основная заслуга — моя, и кривотолки исчезнут, а в редакциях несколько опамятуются и перестанут хамить.

Но Сталин вдруг проявил неожиданное великодушие.

Права Демьяна как единственного законного наследника «дедушки Крылова» были восстановлены в полном объеме.

Первое официальное сообщение «К столетию со дня смерти И.А. Крылова» (на которое и отреагировал своим письмом Сталину Демьян) появилось в «Правде» (за подписью ТАСС) 30 июля 1944 года. А 9 августа в той же «Правде» было опубликовано новое информационное сообщение под тем же заголовком. В нем сообщалось, что, во-первых, Совнарком утвердил «т. Демьяна Бедного заместителем председателя Всесоюзного комитета по ознаменованию столетия со дня смерти великого русского поэта-баснописца И.А. Крылова». (Председателем еще раньше был утвержден А.Н. Толстой.) А во-вторых, Совет Народных Комиссаров постановил «издать полное собрание сочинений И.А. Крылова под редакцией Д. Бедного».

11 ноября 1944 года заместитель председателя «комитета по ознаменованию столетия со дня смерти И.А. Крылова» Демьян Бедный обратился к А.С. Щербакову с просьбой разрешить провести торжественное заседание по случаю знаменательной даты в Большом театре 21 ноября. Сценарий ритуального действа был такой: вступительное слово — А.Н. Толстой. Доклад — Н.С. Тихонов (он в то время возглавлял Союз писателей СССР). Выступления: Демьян Бедный (законный наследник и продолжатель «дедушки Крылова»), Максим Рыльский и Аветик Исаакян (представители литератур «братских республик»), А. Сурков и В. Лебедев-Кумач.

Если верить воспоминаниям дочери Демьяна Бедного Людмилы Придворовой, за униженного Демьяна заступился Ворошилов. Он будто бы позвонил Сталину и выразил удивление проявленной по отношению к Демьяну несправедливостью. «Сталин ответил что-то невнятное и положил трубку».

Ворошилов эту ее версию подтвердил. Но как оно там было на самом деле, теперь уже не узнать. Одно несомненно: так круто изменить уже утвержденный ранее сценарий проведения крыловского юбилея мог только Сталин.

Заключая главу о Сталине и Маяковском, я писал, что есть два способа убить поэта. Один — простой: самого поэта расстрелять или превратить в лагерную пыль. Стихи его не печатать, а те, что уже напечатаны, — запретить, изъять из библиотек. А самое имя его сделать неупоминаемым. Другой способ состоит в том, чтобы поэта канонизировать, превратить в икону, в «священную корову», залить хрестоматийным глянцем. И, разумеется, высшим его художественным достижением объявить при этом самые барабанные его стихи.

Но есть еще и третий способ. Он состоит в том, чтобы сломать поэта, запугать до полусмерти, растлить его. («Испуганный писатель — это уже потеря квалификации», — говорил Зощенко.) И вот — поэт продолжает писать и даже печататься. Но это уже не он, а кто-то другой. Ни тени его — прежнего — не осталось в его гладких, безликих сочинениях. О плохих стихах часто говорят, что они подражательны. А тут даже этого не скажешь. О таких (на вопрос: на что они похожи) Виктор Шкловский презритель-кинул автору-графоману. «На редакционную корзину».

К стихотворной продукции Демьяна Бедного можно относиться по-разному.

И именно так (по-разному) к ней и относились.

Есенин — с нескрываемым пренебрежением:

С горы идет крестьянский комсомол,И под гармонику, наяривая рьяно,Поют агитки Бедного Демьяна,Веселым криком оглашая дол.

Вот так страна!Какого ж я рожнаОрал в стихах, что я с народом дружен?Поэзия моя здесь больше не нужна,Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

Выходит, что если его, Есенина, стихи — это поэзия, то «агитки Бедного Демьяна» — нечто с истинной поэзией невместимое, то есть антипоэзия.

А вот Пастернак держался на этот счет прямо противоположного мнения.

Выступая (в феврале 1936 года) на очередном пленуме Правления Союза писателей СССР, он вдруг заговорил о Демьяне. И вот что он там про него сказал:

…получается так, что ежели я пишу так, как умею, то, следовательно, я должен то-то и то-то, и, в частности, скажем, должен отрицать Демьяна Бедного. Начну с того, что я предпочитаю его большинству из вас, а дальше скажу и больше. Видите ли, товарищи, мне глубоко безразличны отдельные слагаемые цельной формы, лишь бы только последняя была первична и истинна.. Лишь бы между автором и выражением не затесывались промежуточные звенья подражательства, ложной необычности и дурного вкуса.. И я скажу вам, товарищи, что Демьян Бедный не только историческая фигура революции в ее решающие моменты фронтов и военного коммунизма, он для меня и по сей день остается Гансом Саксом нашего народного движения, и Маяковский, гениальности которого я удивлялся раньше многих из вас и которого любил до обожанья, ни в какое сравнение с натуральностью Демьяновой речи не идет.

Это была его давняя идея. Впервые он высказал ее еще в 1919 году в наброске о Гансе Саксе. И потом не раз к ней возвращался.

Среди «частушек Бедного Демьяна», которые «деревенский комсомол» рьяно наяривал под гармонику и о которых Есенин говорил с таким пренебрежением, были истинные жемчужины. Например, вот эта:

Как родная меня матьПровожала,Тут и вся моя семьяНабежала.

— Ах, куда ты, паренек,Ах, куда ты!Не ходил бы ты, Ванек,Во солдаты.

В Красной Армии штыки,Чай, найдутся,Без тебя большевикиОбойдутся!

Поневоле ты идешь,Аль с охоты,Ваня, Ваня, пропадешьНи за что ты…

В общем, как к Демьяну ни относись, одно несомненно: был у него свой голос, свой стиль, свой — сразу, легко и безошибочно узнаваемый — строй речи. И куда только все это девалось после того, как его выварили в семи щелоках бесчисленных сталинских чисток.

Когда началась война, Демьян был прощен. Его опять стали печатать. И не где-нибудь, а в «Правде».

Вот несколько строк из его стихов 1941 года:

Пусть приняла борьба опасный оборот,Пусть немцы тешатся фашистскою химерой,Мы отразим врагов. Я верю в свой народНесокрушимою тысячелетней верой.Он много испытал. Был путь его тернист.Но не затем зовет он родину святою,Чтоб попирал ее фашистСвоею грязною пятою.

Еще несколько строк из стихотворения, написанного два года спустя:

Россия, — слово о тебе,О сказочной твоей судьбе,О мощи, гибельной для наглых сумасбродов,Пытавшихся грозой грабительских походовСжечь все, что в доблестном твоем стоит гербе.

Все идеологические уклоны, сбои и ошибки давно преодолены и изжиты, вытравлены, выжжены дотла. Все правильно в этих новых Демьяновых стихах. Но ни одной молекулы не отыскать в них от прежнего Демьяна. Ни одной живой клеточки, по которой мы могли бы узнать, что это — именно он, Демьян Бедный, а не, скажем, Лебедев-Кумач, произносивший, бывало, с трибуны Верховного Совета длинные речи, состоящие из вот такой же стихотворной жвачки.

Эта метаморфоза тоже могла бы стать «сюжетом для небольшого рассказа». Но сюжет этот как будто не входит границы этой главы, да и всей этой моей книги. Ведь точно такая же метаморфоза произошла, например, с Николаем Тихоновым, так ярко начавшим своими первыми книгами «Орда» и «Брага», а под конец жизни превратившимся в жалкого графомана. Или с Сергеевым-Ценским. Или с Юрием Олешей. Да мало ли с кем еще. Это была общая тенденция.