Коварь - Тимур Рымжанов

Еремея, стал его незаменимым помощником, продолжая совершенствовать, в свободное время, воздушный шар. Раздавая указания своим многочисленным помощникам из тех мальчишек, что уже испытали восторг первых, пока не очень продолжительных, полетов.

Вскочив при моем появлении, Тимоха проворно подставил мне стул и подхватив сброшенный тулуп, загремел посудой на печи, наливая горячий сбитень в кружки. Еремей, хитро улыбаясь и предвосхищая мой вопрос, молча махнул рукой в верхний угол печи, где притаилась маленькая фигурка Чена.

— Обули, одели, накормили. Никуда не уходит. Сидит на печи, да башкой крутит, словно сыч! — ворчливо сетовал Еремей.

— Ничего, пусть сидит. Пока обвыкнется, а то одичал в клетке, — хлебнув с удовольствием горяченького из поднесенной кружки, я расслабленно откинулся на спинку стула, слушая как бубнит дед, вкратце, пересказывая донесения.

Враг неумолимо приближался, опустошая все на своем пути. Словно сказочный дракон, прихлопывая когтистыми лапами слабые очаги сопротивления. Досаждает ему только, довольно многочисленный отряд степняков во главе с неким Шабаем. Откуда он появился, никто не ведает. Но судя по донесениям, активно и ощутимо щиплет ордынцев и скоро появится в наших пределах. Где неусыпно будет под контролем Олаевского спецназа. Тогда, может быть и прояснится, что это за отряд.

Из тюремного подземелья, шаркая стоптанными лаптями, выбрались две комичные фигуры стареньких скоморохов, которых я пристроил сюда на полный пансион по причине их неспособности заниматься своим ремеслом после встречи с княжескими костоломами. Нежданно-негаданно, они помогли мне решить проблему с допросами плененных лазутчиков. Зверствовать, пытая и выбивая из них сведения гестаповскими методами, мне не хотелось. Скоморохи же, мастерски подражая разным голосам людей, истязаемых пытками, нагоняли такого страху на бедолаг, что хватало одного сеанса такой психологической обработки, чтобы расколоть любого упрямца. Еще бы! Сидя в полутьме зарешеченной камеры и слышать истошные вопли пытаемых жертв и басовитые крики допрашивающих, удовольствие малоприятное!

Хотя на самом деле, в помещении, уставленном и увешенном различными приспособлениями для извлечения нужных им звуков, «куролесили» два тщедушных деда, слаженно изображая «палача» и «жертву». В помощь им, я отрядил здоровенного детину — глухонемого Лопушка — сына одной из стряпух в гостиничной столовой. Вид у него был устрашающий, как у боксера Валуева, что получил титул чемпиона мира в двадцать первом веке только благодаря своей внешности. Лопушок с удовольствием колотил по кожаному мешку с опилками, рвал какие-то тряпки, с треском ломал кости, принесенные из столовой; все это проделывая под чутким руководством двух отставных скоморохов, которые озвучивали все это безобразие дикими криками. Потом они надевали на него забрызганный кровью кожаный фартук и, наказав состроить свирепую рожу, отправляли за пленным, который попадал уже в соседнее с ними помещение, уставленное уже всякими пыточными приборами, естественно, со свежими потеками крови. Мне или Еремею оставалось только задавать нужные вопросы и выслушивать правдивые ответы.

Деды отправлялись ощипывать зарезанную курочку, а их великан помощник таскать дрова и топить печь.

С шумом распахнув тяжелую дверь, вторгся Лопушок с охапкой дров и с грохотом ссыпал их перед печью. За что получил нагоняй от скоморохов. Весь этот бедлам прекратил Еремей, выгнав всю троицу. Гигант, подхватив на руки своих наставников и топоча громадными лаптями, умчал прочь, напоследок грохнув дверью.

Тимоха, давясь от смеха, под ворчание рассвирепевшего Еремея, закинув в печь дрова, тоже исчез — от греха подальше.

— Видал⁉ Лиходеи безголовые! — бушевал Еремей, — Еще этот сыч твой сидит, глаз не сводит! Извел меня совсем. Забирай его и ступайте, мне еще весточки своим людям готовить надо.

Посмеиваясь втихомолку, я забрал Чена и повел его к себе домой на ночлег. Уже в темноте сгустившейся ночи, при свете неярких, но часто развешанных фонарей, мы уже миновали площадь перед каменным амбаром, приспособленным под содержание в нем осужденных на тяжелые работы всякого разбойного люда, встрепенувшийся вдруг Чен, взмахнув рукой, перехватил летящий в меня камешек. Из небольшого зарешеченного проема в стене амбара раздался смешок, а затем грубый, сиплый голос произнес: — Ловкая собачонка у Коваря завелась!

Выросший как из-под земли караульный, саданул копьем по решетке и пригрозил:

— В погреба загоню, поганец! —

— Слышь, Коварь! — уже напряженно, зазвучал тот же голос: — Дай слово молвить! — Караульный все же нашел выход — скинув с себя тулуп, заткнул им проем. Облегченно выдохнув, он браво вытянулся перед нами, не забыв при этом, подпереть копьем выталкиваемый кем-то из-за решетки тулуп.

Похвалив находчивого караульного, я все же приказал ему сбегать за старшим стражником и привести ко мне этого арестанта.

В караульном помещении было натоплено и яркий свет четырех ламп резко бил в глаза. Прикрутив парочку фитилей, я сел на лавку с интересом наблюдая за Ченом. Тот, словно пес, исследовал все помещение, заглядывая во все углы и, наконец, угомонившись, пристроился возле уютно гудящей печки. В двери ввалился целый отряд караульных стрелков, висевший на руках и плечах плотного крепыша, если бы не звякающие кандалы на его ногах, не поверил бы, что это арестант.

Вместо ожидаемых жалоб на содержание, крепыш извернулся из удерживающих его рук и бухнулся на колени с криком:

— Убей меня, Коварь! — налетевший на него Чен едва не осуществил его желание. Пришлось отдирать китайчонка как разъяренного кота от шального барбоса. Стража оттащила обездвиженного арестанта на безопасное расстояние. Чен протянул мне, выуженную им в пылу схватки, остро заточенную полоску железа и невозмутимо устроился у меня в ногах, не сводя внимательного взгляда с приходящего в чувство арестанта.

— Говори! — предложил я очумелому крепышу, рассеянно вертя в руке грубо сработанный нож. Не думаю, что это было покушение. Просто всякий уважающий себя разбойник имеет такое оружие в рукаве. Китаец уловил, по каким-то, одному ему ведомым признакам, его присутствие и мгновенно среагировал.

— Нет мне прощения Коварь за мои злодеяния и кара твоя подневольным трудом и сытой едой, как насмешка над бывалым воякой. Это сейчас меня кличут Скосырем, а когда-то величали воеводой. Как попал в немилость князю, так вовсе лишился всего стараниями недругов. Озлобился и ушел в леса разбойничать, да опротивело. Вразумил ты меня своими делами. Вижу, не за себя печешься, врага извести желаешь. Подсобить хочу, коль поверишь! А нет мне веры, так убей!

— Если желаешь бить ордынцев, вот тебе моя рука! — я разжал, протянутую ладонь, возвращая нож, — А ежели предашь, вот другая! — добавил, кладя руку на рукоять меча.

— Много ли наберешь охотников из душегубов, что в амбаре сидят? — переведя разговор в деловое русло, продолжил я.

— Сотни две, а то и поболе, — задумался Скосырь.

— Разделишь их на несколько ватаг и будешь день