Охота Полуночника - Ричард Зимлер

Семейства Миллеров жилищный агент никогда не встречал. Существовал предыдущий владелец дома, корабельный плотник по имени Бэрроу, но мистер Ридинг не имел ни малейшего представления, где этот мистер Бэрроу жил теперь и имел ли мистер Миллер жену и детей.

— Скажите, — спросил он, выпуская клубы дыма в потолок, — были у вашего черномазого шрамы или особые приметы?

Он так легко употребил слово черномазый, что я вздрогнул.

— Я такого не припоминаю, разве что небольшой шрамик на брови.

— А клеймо?

— Господи помилуй, надеюсь, что нет.

— Ну, хорошо, а описать его вы можете?

— Он очень маленький человек, ростом около пяти футов, с красивой бронзовой кожей и широким плоским носом, с чувством собственного достоинства…

— Вы говорите, с широким плоским носом?

Я подтвердил, и он ухмыльнулся. Его грубые манеры выдавали жителя горных районов.

— Послушайте, мистер Ридинг, что я такого сказал, чтобы вызвать такое веселье?

— У всех морских черномазых широкие плоские носы, мистер Стюарт.

— Морских?

— Африканцев.

— Мистер Ридинг, я полагаю, что они все из Африки.

— Вот тут вы очень ошибаетесь. Многие плодятся здесь. В сущности, большинство, потому что работорговля прекращена около пятнадцати лет назад этим чертовым актом Конгресса. Большинство наших черномазых родились прямо здесь, в Соединенных Штатах. Боюсь, сэр, что вам придется вооружить меня более толковым описанием, если я надумаю помочь вам выдернуть вашего ниггера из его дыры.

Меня уже тошнило от грубости, с которой мистер Ридинг отзывался о неграх, поэтому я поблагодарил его и ушел. Остаток дня я провел на продавленном матрасе в комнате пансиона, рисуя Полуночника. Это оказалось гораздо сложнее, чем я думал. Несомненно, виновата была удушающая жара, из-за которой мне пришлось разнагишаться и, задыхаясь, сесть у окна, надеясь на слабые порывы ветерка с океана.

Мой рисунок уловил проказливость Полуночника и поэтому люди, которым я его в этот день показывал, говорили:

— О, да это шельмец!

Сначала я считал, что это говорится ласково, но постепенно, увидев несколько неодобрительно нахмуренных лиц, понял, что имеется в виду нечто родственное бездельнику. Я вынужденно пришел к заключению, что они не могут воспринять одухотворенного африканца иначе, чем публичное оскорбление или угрозу.

Не имея других идей, я провел остаток дня, показывая свой рисунок владельцам магазинов на Кинг-стрит и Вашингтон-стрит. Наконец словоохотливый плотник по имени Фридландер припомнил, что у мистера Миллера была дочь Абигайль. Через полчаса после нашего разговора он нашел меня в галантерейном магазине Холла и сказал, что вспомнил — миссис Абигайль Миллер Мансон живет на Квин-стрит. Я взял ее адрес, поблагодарил его и помчался туда.

Деревянный дом миссис Мансон был выкрашен в приятные кремовые и розовые тона. Она открыла мне дверь, ласково и скромно улыбнулась и провела меня в гостиную, предложив присесть на обитый розовым диван. Казалось, что я попал в кукольный дом.

Абигайль Мансон было лет тридцать, а морщины, прорезавшие лоб, заставляли предположить, что жизнь у нее нелегкая. Глаза у нее были ясные и добрые, а движения — быстрые, но осторожные; видимо, у нее были маленькие дети.

На стенах в позолоченных рамках висели большие, красочные карты американских колоний, которыми я искренне восхищался, пока она разливала кофе в малиновые фарфоровые чашки. Я поднял чашку, чтобы получше рассмотреть ее, и хозяйка обеспокоенно сказала:

— Надеюсь, с ней все в порядке?

— Конечно, конечно. Просто я сам занимаюсь керамикой и изразцами, а ваш фарфор просто восхитителен.

— Как это мило с вашей стороны, мистер Стюарт, благодарю вас, — сказала она мелодичным голосом. — Мой муж выписал мне этот сервиз из Франции. Это был свадебный подарок.

Миссис Мансон сделала деликатный глоток и поведала мне, что мистер Фридландер повел себя не совсем честно, когда встретился со мной, потому что мои манеры и акцент показались ему ужасно раздражающими. Он подумал, что решать должна она сама, поэтому отправил к ней посыльного с вопросом, можно ли назвать этому шотландцу ее имя. Она согласилась встретиться со мной, ибо скрывать ей нечего, а возможность поговорить с иностранцем она всегда приветствует.

— В последнее время в прессе северян так чернят нас, южан, что вы, возможно, сможете нас простить, если мы будем не очень гостеприимны.

— Что ж, учитывая обстоятельства, все это понятно.

Я объяснил ей, зачем пришел, и поблагодарил за то, что она согласилась встретиться. Она очень хотела взглянуть на мой набросок. Я развернул его, и она воскликнула:

— Ну как же, я прекрасно помню это лицо! Вы сказали — Полуночник? Насколько я помню, отец называл его по-другому. — Она рассеянно посмотрела в окно. — Не могу припомнить. Сэмюэл… Кажется, Сэмюэл.

— В Африке его звали Тсамма. Возможно, имя поменяли на европейское, близкое по звучанию.

Она наклонилась ко мне с сияющими глазами.

— Теперь я уверена, что его звали Сэмюэл. Но это было не меньше пятнадцати лет назад.

— Я полагаю, семнадцать.

— Когда он у нас появился, я была еще девочкой. Моему отцу требовался помощник, вот его друг и предложил ему Сэмюэла. Насколько я помню, он был немым. Для нас это было настоящим потрясением.

— Немым? Нет, человек, которого я разыскиваю, прекрасно говорил. Во всяком случае, когда…

Мысль о том, что работорговцы перерезали ему голосовые связки, заставила меня похолодеть и замолчать.

— Еще кофе? — предложила она.

— Нет, спасибо. Миссис Мансон, когда ваш отец скончался, Сэмюэла продали. Во всяком случае, мне сказали так. Вы не знаете, куда?

— Боюсь, что нет.

— А кто его купил?

— Не думаю, чтобы мне об этом говорили.

— Может кто-нибудь припомнить?

— У меня есть двое братьев, но они намного младше меня. Тогда они были совсем детьми. Не думаю, чтобы они знали. Но если хотите, я спрошу их.

— Я был бы вам очень признателен. — Я не смог скрыть разочарование.

— Мистер Стюарт, мне очень жаль, что я не смогла вам помочь, — сладко проговорила она. — Хотелось бы сделать больше.

— Может быть, вы знаете кого-нибудь еще, кто интересовался Сэмюэлом?

— Не думаю. Он работал в задней комнате папиной мастерской. Его никто и не видел.

— А что вы скажете о его настроении?

— Думаю, он чувствовал себя неплохо. Хотя был довольно замкнутым. Он умел писать и вел что-то вроде дневника, это я хорошо помню. Однажды он написал мне стихотворение, хотя я и не помню сейчас, о чем. Вообще, как вы можете понять, весьма необычно видеть негра, который что-то пишет.