Звёздные крылья - Вадим Собко

Девушки переглянулись и пожали плечами.

— У меня несколько странное впечатление от нашего союзника, — сказала Марина,

Ганна промолчала, только посмотрела на Марину, рассмеялась и пошла к себе в лабораторию. На ночь у нее оставалось еще много работы.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Хорошее настроение не покидало Любовь Викторовну. Теперь ей было уже ясно, как действовать. Судьба совершенно случайно дала ей в руки такие козыри, что не выиграть было бы просто смешно. Она теперь знала, как победить Соколову, как заставить ее принять все условия. И даже если она не примет, то и это не беда: все будет именно так, как того желает шеф гестапо и как хочет оиа сама, Любовь Викторовна Берг.

Однажды утром она явилась перед Соколовой, как всегда улыбающаяся и приветливая, но в ее приветливости сквозила настороженность.

— Как вы себя чувствуете? — Этот стандартный вопрос прозвучал несколько иначе, чем всегда.

Соколова промолчала.

— Мне хочется сегодня предложить вам небольшую прогулку.

— Далеко?

— Не очень. В институт стратосферы, который уже начал свою работу.

Она окинула Соколову внимательным взглядом, стараясь прочесть на ее лице первое впечатление от этих слов. Но ничего не увидела. Слишком много пережила Вера Михайловна, чтобы любая плохая весть могла изменить ее лицо. Только мозг начал работать лихорадочно и напряженно.

«Что все это значит? О каком институте стратосферы говорит гестаповка? Кто у них там работает? Провокация это, или действительно немцам удалось что-то сделать?»

Все эти вопросы промелькнули в голове молниеносно, и чтобы ответить на них, необходимо, конечно, побывать в этом институте.

— Хорошо. Я поеду, — согласилась Соколова.

— У меня на этот счет не было никакого сомнения, — заметила Берг. — Пальто для вас уже приготовлено, ведь на улице зима.

Пальто, которое сразу же появилось, очевидно, было взято в какой-нибудь брошенной квартире или в комиссионном магазине. Не новое, но очень приличное, оно и теперь выглядело более чем пристойно.

Они вместе вышли из подъезда. Свежий воздух был таким неожиданно пьянящим, что Вера Михайловна пошатнулась и чуть не упала. Чьи-то сильные руки сразу же поддержали ее. Она оглянулась — гестаповский солдат шел следом за ними.

Машина рванулась с места. Странно и жутко было смотреть на Киев конца сорок первого года. Вера Михайловна помнила каждую улицу, каждый дом, знала здесь все до мельчайших подробностей. Все было знакомым и в то же время все было не таким; что-то изменилось, исчезло. Будто вынули веселую шумливую душу из целого города. И люди на улицах изменились. Дело тут шло не о немцах в мышино-зеленоватой униформе, а об обычных людях, которые торопливо, словно украдкой, пересекали улицы, поскорее стараясь скрыться в холодных домах, будто суслики, перебегающие из коры в нору.

Ночью шел мокрый снег, и ветви каштанов отяжелели, склонились под его тяжестью. Как хорошо было когда-то в такие дни ходить по киевским улицам, любуясь поникшими от снега ветками, вдыхая во всю емкость своих легких морозный воздух и радуясь предстоящей встрече Нового года. Где-то теперь суждено встретить Новый год?..

Машина остановилась возле института стратосферы, у того самого подъезда, на ступеньки которого тысячи раз приходилось подыматься. Прежде тут не было никакой вывески, а теперь она появилась: «Государственный институт проблем стратосферы» — значилось на деревянной доске, висевшей над входом. А над этими словами хищньш немецкий орел, вцепившись когтями в свастику, нес ее, словно бомбу, стараясь не упустить.

Вера Михаиловна чуть не ударила свою спутницу, когда увидела эту вывеску. Но гестаповец все время неотступно шел позади, об этом не следовало забывать, и Соколова сдержала свое возмущение. Она посмотрела наверх — окна первого и второго этажей были застеклены.

— Третий этаж нам не нужен, — объяснила Берг, уловив ее взгляд. — Пока что для нас достаточно комнат первых этажей. Входите.

Они вошли в институт. У Соколовой на глаза все время навертывались слезы, так больно было видеть эти знакомые стены, ступеньки, комнаты, окна.

Шли они коридором, в который выходила двери кабинетов Валенса, Крайнева, Токовой… Ох, знали б они, кто теперь хозяйничает здесь!

На дверях уже появились новые таблички. Соколова увидела фамилию Дорн; она никак не могла вспомнить, откуда знает эту фамилию, и вспомнила только тогда, когда Людвиг фон Дорн собственной персоной предстал перед ней.

Так вот он какой, этот тюремщик Крайнева, незадачливый ученый барон Людвиг фон Дорн. Вера Михайловна с интересом смотрела на его длинное, суженное книзу лицо с узко поставленными, глубоко запавшими бесцветными глазами, так подробно описанное ей Крайневым. Некогда светлые волосы теперь поседели, да и осталось их очень мало, но причесаны они были аккуратно на косой пробор. Выражение глаз какое-то удивительно мертвое: только иногда они, вдруг оживая, поблескивали энергично и хищно.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил он Веру Михайловну, указывая жестом на кресло перед столом.

Соколова села. Во второе кресло напротив нее уселась Берг.

— Я надеюсь, — довольно правильным русским языком начал Дорн, — вы уже знаете, для чего мы вас сюда пригласили. Должен признаться, что я глубоко тронут вашим патриотическим поступком и хочу принести вам самую искреннюю благодарность. Безусловно, ваш патриотический поступок значительно облегчит нашу сложную работу в этой стране и поможет собрать вокруг нашего института всех ученых, которые еще остались в этой разрушенной стране. Волею фюрера мы очень скоро наведем в ней полный порядок. Я надеюсь также, что это будет иметь значение и для остальных ученых, которые когда-нибудь захотят к вам присоединиться…

Вера Михайловна слушала, ничего не понимая. О каком поступке говорит этот немец? За что благодарит? Предчувствуя недоброе, она неотступно смотрела на руку Дорна. Он положил ее перед собой на стол и в такт словам шевелил пальцами. Соколовой стало казаться, что по столу ползет огромный белоногий паук.

— О чем вы говорите? Я ничего не понимаю! — воскликнула Вера Михайловна, как только Дорн на миг остановился, чтобы перевести дыхание.

— Ваша скромность делает вам только честь, но я думаю, что она несколько преувеличенна. То, что вы совершили, само по себе настолько патриотично и важно, что вам не следует стыдиться своих поступков.

Ничего не понимая, Соколова поглядела на Любовь Викторовну. Та сразу же пришла на помощь.