Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

Я старалась больше гулять, да и Варьке это было на пользу, она сразу нашла себе двух подружек во дворе, рассказала им про мою книжку, а про свои съемки — нет. Я подозревала, что это зреет и растет в ней будущая папина загадочность и скрытность, даже в ущерб себе.

Варька выслушала мои объяснения про Толю один раз и больше ничего об этом не спрашивала. Ее собственный папа ни разу не звонил с начала лета, а тут-то уж чего было ждать. Мы гуляли по небольшим улочкам, с которых никто не убирал осыпавшиеся листья, вспоминали смешные эпизоды с летних съемок — а их оказалось так много… Я рассказывала Варе сказку дальше и дальше. И еще пыталась приготовить ее к тому, что первые две-три недели, когда родится малыш, ей придется стать чуть взрослее, а потом опять можно будет почти во всем надеяться на маму.

Как-то раз я стояла и смотрела, как Варя бегает с девочками по двору. Я присмотрелась. Они просто бегали и смеялись, ни во что не играли. И в беготне друг за другом состояла вся прелесть игры, вызывающая такую радость. Надо же, как у некоторых взрослых. Догонишь — и все, не во что играть.

Боль прошла гораздо быстрее, чем я думала. Тянула-ныла и как-то незаметно отпустила. Мне стало легко и просто. Мобильный я отключила, попросив Антона общаться со мной по е-мэйлу. «Жить без любви легко и просто…» — как точно!.. И дело не только в том, что все мои силы и мысли занимал мальчик, который вот-вот собирался увидеть свет. Мальчик мальчиком, но я давно не испытывала такой свободы и легкости, как в этот месяц. Может, права Нелька, сказавшая как-то в сердцах: «Чего ждать от мужчины, кроме денег и огорчений!» За свои пять недель счастья я уже наплакала пять ведер слез. Стоило ли оно того?

Или, может быть, я все не тех мужчин выбираю? Все чаще и чаще приходила мне в голову эта мысль. Пока я не поняла, какое у нее будет продолжение — «Ведь где-то есть наверняка хороший, порядочный человек, допустим… нет, уже не офицер и, конечно, не физик и не банкир… Скажем… архитектор — вот! Точно! Архитектор. И он живет и ждет меня, надо и мне дождаться встречи…»

Ну уж нет! — прервала я сама себя. На меня встреч хватит, не надо себя обманывать.

Однажды мы пришли из школы, и я увидела стоящую у нашего подъезда Толину машину. То, что это он, я поняла, еще не видя его темно-синей «тойоты». Мы шли пешком, и вдруг у меня заколотилось сердце. Я остановилась, стараясь ровно дышать и не пугать лишний раз бедную замотанную Варьку, которой в очередной раз пришлось объяснять, что то, что было «хорошо», оказалось «плохо».

Толя вышел из машины, едва завидев нас. Нет, не вышел. Выпрыгнул, насколько позволяли ему габариты, и опрометью бросился к нам. Варя, как обычно во всяких сомнительных ситуациях, крепко сжала мою руку и прислонилась ко мне. Я остановилась и молча смотрела, как он стремительно приближается к нам.

— Это бесполезно, Толя, — сказала я.

Он остановился на достаточно приличном расстоянии от нас.

— Бесполезно, уходи.

— Бесполезно что? И почему бесполезно? — спросил он негромко и внятно.

— Все бесполезно. Уходи.

— Хорошо. Я понял. — Он развернулся и пошел.

Он дошел до своей машины. Открыл дверь. Потом закрыл ее и вернулся к нам. Мы так и стояли там, где стояли.

— Я уйду. Скажи только — почему? Ты вернулась к?..

— Нет.

Я смотрела на него и прикидывала — не дать ли ему по морде. Нет, высоко. Да и беременным нельзя тянуться кверху — пуповина может слишком натянуться или запутаться — я точно не знала, но помнила, что тянуться нельзя.

— Объясни. Я уйду. Ты не любишь меня. Ты ошиблась. Так?

— Да, я ошиблась.

— Понятно.

Он еще постоял, чуть отвернувшись, потом повернулся к нам и спросил:

— Ты хорошо подумала?

— Да.

— Варюша…

Та, разумеется, и не шелохнулась.

— Позвони мне, пожалуйста, если тебе нужна будет помощь.

— Да.

Он еще несколько секунд смотрел на нас, потом быстро сел в машину и уехал.

А я стала плакать. И доплакалась до того, что у меня заболело сердце, живот, голова и заныли зубы. Варя играла с девочками во дворе, а я стояла на балконе второго этажа, смотрела на нее и никак не могла остановиться. Я бормотала «Отче наш», заставляла себя вдумываться в каждую фразу и плакала, пока не выплакала все до последней слезинки. Потом решила — в этой связи вполне могу выпить дополнительную чашку чая сегодня вечером.

Вечером в электронной почте я открыла записку от Жени Локтева:

«Леночка, поздравляю тебя. Я ничего не знал о твоей свадьбе. Вы такие с Толей счастливые! Вы хотите знать, не обиделся ли я, что меня не пригласили? Да, ужасно обиделся. Сегодня у меня есть хороший повод поплакать в плохой пьесе. Целую».

Как же мне мешает мое материалистическое сознание! Как бы мне хотелось верить так, как верят некоторые, — не увязывая школьные курсы физики, истории, биологии с религией, имея это в своем сознании в параллели: вот молекулярное строение клетки, вот Великий взрыв, это рудимент моего хвоста… А здесь — прекрасный мир христианской веры.

Я подчас завидую искренне верующим, особенно неофитам, вновь обращенным, недавно пришедшим к полной и безоговорочной вере, без сомнений и оглядки на открытые законы мироздания, на археологические раскопки и богов других народов, других религий, подчас гораздо более древних и не менее мудрых…

Как будто ничего этого нет, спокойно улыбаясь, отвечать сомневающимся: «Это все Бог, во всем и везде». Не думая о том, а что же есть Бог. Так он же не велел думать! Он велел — верить. Видно, знал, что знание будет не под силу. А вера, наивная и радостная — как раз впору…

Я, к сожалению, понимаю, что не знаю чего-то главного — о мире, о себе. Уже кто-то до меня стал подозревать — а может, это вовсе не утерянное знание, которое во что бы то ни стало надо найти, чтобы обрести, наконец, целостность в картине мира? Может, это закрытое, тайное знание, которое человеку не стоит и искать?

Как бы я хотела просто читать молитву, которую за время странствий по родной Москве в последние полгода выучила и могу произнести без запинки. Просто читать — и все. Перекреститься, поклониться и — обрести покой.

Оттого, что мне вдруг помогла молитва, что помогают походы в церковь, я еще больше стала думать: а что все это такое? И что означают эти слова? Почему они именно такие и почему помогают? Не знаю, так ли надо делать, но я говорю молитву не машинально, а пропускаю через себя каждую из пяти длинных фраз.

Доходя до второй — про хлеб насущный и про то, что надо простить «должников», то есть всех, кто задолжал мне по жизни — любовью, правдой, верностью задолжал… — я пытаюсь примерить это к моей реальной жизни, к моим реальным должникам. Примерить и тут же применить — в душе. Понять, что заработать должна на хлеб насущный для себя и Вари, а не гнаться за химерами роскоши, которые все равно не поймаешь — они множатся, дробятся, плодятся прямо у тебя в руках. Простить… Да ведь как хитро сформулировано — прости мне, как я прощаю им…