Божьи воины - Анджей Сапковский

Мамун покинул их, но кое-что от себя оставил. Спустя несколько дней Рейневан увидел Самсона Медка, разучивающего на гумне удары и тычки гёдендагом, окованной фламандской палкой. Самсон и Малевольт, пришедшиеся по душе друг другу, часами резались в карты и кости, так что гёдендаг мог быть выигрышем в игре. Мог это быть и подарок, презент на прощание.

Рейневан не спрашивал.

В день святого Винцентия, праздника почитаемого в Силезии сопокровителя вроцлавского кафедрального собора, в Гдземеж явился голиард Тибальд Раабе. Похоже, он обошел всех своих информаторов, потому что наконец привез вести из Чехии. Колин, сказал он, наконец капитулировал. После восьмидесяти четырех дней осады, во вторник перед святым Фомой, пан Дзивиш Божек из Милетинка сдал город при условии свободного выхода гарнизона. Прокоп условие принял. Он устал от осады. И планировал другое.

— Прокоп, — докладывал голиард, — уже мобилизует Табор, сирот и пражан. Рейд в Венгрию — верняк.

Тибальд уехал снова. Его не было очень долго, до самого воскресенья Invocavit[208], когда он вернулся. С новыми сведениями. Как и ожидалось, войско под командованием Прокопа и Ярослава из Буковины ударило на Угерский Брод, а оттуда на мадьярские земли. Были захвачены и сожжены одна за другой Сеница, Скалица, Орешаны, Модра, Пезинок и Юр, а в Попельную среду, восемнадцатого января, чехи подошли к самому Пресбургу, пустили с дымом пригороды и все окружающие села. С телегами, полными трофеев, двинулись в обратный путь. Прошли, вызывая ужас у жителей, мимо Трнавы и Нового Мяста над Вагом. Никто не отважился преградить им дорогу или вступить с ними в бой.

— А в Мораву, — многозначительно продолжал Тибальд, — тем временем прибыли из Чехии сильные подкрепления. Боевые отряды из Нимбурка, Сланого, Уничева и Бжеслава.

— Стало быть, — свергнул зубами Бисклаврет, — очередь за Силезией.

— Пришло наше время, — кратко заметил Дроссельбарт. — Готовимся.

— Готовимся, — эхом повторил Урбан Горн.

Они готовились. Днями и ночами сидели над картами, планировали. Бисклаврет и Жехорс выехали, взяв с собой вьючных лошадей, и через два дня вернулись с грузом, большим и побрякивающим. На глаз в нем было несколько десятков гривен.

Рейневан снова съездил в Белую Церковь, но и на этот раз Ютты в монастыре на застал. Получалось, что зима снова разлучила только что соединившихся любовников.

Продолжался Великий пост. Прошел святой Матвей, заканчивающий зиму. Поговорка не солгала. Зима кончалась, у нее уже не было сил сопротивляться дальше. Тронутые теплым южным ветром снега растаяли, из-под них выглянули белые колокольчики подснежников. В воздухе запахло весной.

С ветром и ароматом вернулся Тибальд Раабе. Увидев его приближение, они поняли: началось.

— Началось, — подтвердил, сверкнув глазами, голиард. — Началось, господа! Прокоп ударил! В масленицу перешел границу Опавского княжества.

— Значит, война.

— Война, — как эхо повторил Урбан Горн. — Deus pro nobis![209]

— А если с нами Бог, — глухо договорил Дроссельбарт, — то кто же против нас?

Ветер дул с юга.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой в Силезию вступает Табор, Рейневан начинает диверсионную деятельность, а князь Болько Волошек замахивается на колесницу истории.

На встречу с Табором отправились Рейневан, Урбан Горн и Жехорс. Бисклаврет и Дроссельбарт поехали к Глухолазам и Нисе, чтобы заниматься черной пропагандой и сеять панику. Шарлей и Самсон должны были присоединиться позже.

Вначале ехали трактом на Рачибуж, по Краковской дороге. Однако вскоре, за Прудником, начались неприятности — дорогу полностью запрудили беженцы. В основном из-под Озоблоги и Глубчиц, откуда, как с тревогой в глазах утверждали беженцы, гуситов уже видно. Путаные, рваные сообщения говорили о сожжении Остравы, разграблении и уничтожении Гуквальдов. Об окружении Опавы. Гуситы, бормотали дрожащими голосами беглецы, идут жуткой силой, тьмой невидимой. Слыша это, Жехорс по-волчьи щерился. Пришло его время. Время сольных номеров черной пропаганды.

— Идут гуситы! — крикнул он проходящим мимо беженцам, изменяя голос так, чтобы в нем звучала паника. — Жуткая сила! Двадцать тысяч вооруженного люда! Идут, жгут, убивают! Бегите, люди! Смерть близится! Они уже здесь, здесь! Их уже видно. Сорок тысяч гуситов! Никакая сила их не удержит!

Вслед за беженцами и их телегами, перегруженными пожитками, на дорогах появилась армия. Явно тоже бегущая. Рыцари, копейщики и стрелки с достаточно угрюмыми минами слушали сообщения о надвигающихся пятидесяти тысячах гуситов, сведения, выкрикиваемые искусственно паническим голосом и плотно нафаршированные перевранными либо полностью выдуманными цитатами из Апокалипсиса и книг пророков.

— Идут гуситы! Сто тысяч! Горе нам, горе!

— Хватит, — проворчал Горн. — Притормози малость. Перебор — вреден.

Жехорс притормозил. Впрочем, уже некого было агитировать, дорога опустела. А спустя некоторое время они заметили два совершенно одинаковых столба черного дыма, вздымающихся высоко в небо из-за стены леса.

— Новая Цереквия и Кетж, — указал головой один из последних беженцев, едущий вместе с женой и монахом-миноритом на телеге, полной имущества и детей. — Уже вторые сутки горят. Там, наверно, кучи побитых людей лежат…

— Это кара Божья, — сказал Жехорс. — Бегите, люди, да побыстрее! И подальше. Потому как, истинно глаголю вам, будет как нападение тому лет двести: дойдут вороги аж до Легницы. Так нас Бог карает. За грехи священников.

— Это что ж вы говорите?! — возмутился монах. — Какие грехи? У вас что, разум помешался? Не слушайте его, братья! Это ложный пророк! Или предатель!

— Бегите, добрые люди, бегите! — Жехорс подогнал коня, но еще повернулся в седле. — А монахам и попам не верьте! И воду в пригородах не пейте! Епископ вроцлавский приказал колодцы травить!

* * *

Они миновали притихшие в ужасе Глубчицы, ехали дальше, держа справа Опавские горы и массив Толстого Есёника. Направление указывали дымы, которых становилось все больше. Горели уже не только Новая Цереквия и Кетж, но и по меньшей мере пять других поселений.

Выехали на взгорье. И увидели двигающийся Табор. Длинную колонну конницы, пехоты, телег. Услышали пение.

Slyste rytieri bozi, pripravte se jiz k boji,chvalu bozi ku pokoji statecne spievajte!Antikristus jiz chodi, zapalenu peci vodi,knezstvo hrde jiz plodi, pro Buoh znamenajte!

Впереди едут хорунжие, над ними развеваются знаки. Знамя Табора — белый с золотой Чашей и девизом «veritas vincit»[210]. И вторая хоругвь, полевых войск, тоже белая, на ней вышиты красная Чаша и золотая облатка, окруженные терновым венком.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});