Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

свидетельству документов, — последовало на питейном дворе ведерной и чарочной продажи». Нет смысла перечислять ущерб, погибло в огне лишь трое посадских, зато город выжгло дотла, не стало даже острога и магистрата, исчез Гостиный двор с его 583 лавками, не стало и «торговых» (то есть платных) бань, в которых мылись горожане, своих бань не имевшие… Вот после пожара и состоялось явление из дыма отставного поручика Семена Самойлова.

Члены магистрата ютились в сиротском суде, обсуждая, как помочь городу в его бедствии, когда поручик предстал перед ними со словами:

— Мне бы снасти от вашей милости выправить.

Вроде бы человек собрался поймать «шекснинску стерлядь золотую», что была воспета Гаврилой Державиным, но далее речь пошла совсем об иных «снастях».

— Беспокою вас не напрасно я, ибо состою хранителем вещей, для государства значительных и драгоценных.

— А что за вещи-то у тебя? — спрашивали.

— Для соблюдения благочиния и порядка очень необходимые, как-то — кнуты, щипцы для вырывания ноздрей и железные клейма, коими метить людишек положено…

Битых кнутом, с ноздрями рваными, да еще клейменных раскаленных железом, людьми не считали — их и звали не людьми, а «шельмами». Перечислив набор своих сокровищ, их хранитель в ранге поручика добавил, плача:

— Во время пожара снасти мои то ли сгорели, то ли украдены, а заплечных дел мастер пропал вместе с ними…

При этом выложил бумагу, не им писанную — по причине безграмотности, но им продиктованную, в которой Самойлов просил канцелярию, чтобы «благоволила приказать все оныя снасти искупить».

— На «искупление», — отвечали ему управители славного города Ярославля, — в магистрате денег нет и не будет… Нельзя ли кнутья твои заменить плетями обычными?

На что и был получен ответ от Самойлова, что русский человек плетей не боится. «Вообще ярославцы, — писал историк, — смотрели на плеть как-то нежно, почти благодушно, считая ее орудием очень легким, каким она и была действительно — по сравнению с кнутом: кнута наши предки страшно боялись!»

Доказав всемогущество кнута в добывании на допросах истины, чтобы тем же кнутом потом и наказывать за ту же самую истину, Самойлов усугубил положение ярким пророчеством:

— Опосля пожара, когда из острога все колодники разбежались, теперь честному люду проезду на дорогах не станется. А у нас, как на грех, ни одного кнута… Узнай об этом разбойнички — то-то они возликуют!

— Да, — согласились члены магистрата, понурив головы, — час от часу не легше, и что тут придумать? Надо бы в Москву писать… Пущай знают, как мы тут мучаемся.

— Чего в Москву? Сразу в Питер, чтобы нам эти снасти выслали. Иначе, ежели наших людишек не пороть да не клеймить, так они совсем распояшутся… Слыхали небось? Намеднись-то даже Кучумова на мосту обчистили, а ведь он уже и не человек, а с медалями ходит.

— Верно, — заговорили все разом за столом магистрата, — господину поручику окажем почтение, чтобы без снастей не остался… Как не помочь?

Решено было так: ехать Самойлову по уездам провинции — в Кинешму, Романов и Пошехонье, и пусть воеводы тамошние «снастями» поделятся. Кинешма отбоярилась быстро. Самойлову было сказано, что у них всего один кнут, а чтобы ноздри рвать и шельмовать печатями — для этой надобности преступников они в Москву отсылают. В Романове воевода поручика высмеял:

— Спохватились! Да вы нешто и газет питерских не читаете? Ведь уже было писано, что у нас еще в прошлом годе пожар случился… Вот в Пошехонье, может, и сыщется какой-либо кнут лишний, ибо пошехонские давно не горели!

Но ехать в эти мрачные края Самойлов боялся. Неудивительно — и любой испугался бы, ибо Пошехонье императрица Елизавета отдала тем солдатам, что возводили ее величество на престол; получив звание «лейб-компании», эти вчерашние солдаты вдруг стали дворянами, обзавелись гербами и поместьями, тираня своих мужиков хуже разбойников. И сами они — по рассказам — от разбойников ничем не отличались.

Вот и сам пошехонский воевода…

— Зачем пожаловал? — зычно вопросил он поручика.

Накануне, отъезжая в Пошехонье, тот отслужил в церкви молебен «за здравие», чтобы Господь Бог помог ему живым вернуться, и отвечал он воеводе с великой робостью:

— Мне бы кнута хорошего…

— Так за чем дело стало? — радостно воскликнул воевода, и на свист его разом вбежали добры молодцы, все ростом под потолок, кровь с молоком и пивом. — Гляди какие! — похвастал воевода. — Сорок восемь эфтаких нарожал я от баб разных, они вмиг разложат тебя и всыпят… Ха-ха-ха!

— Го-го-го, — заржали сыновья-пошехонцы.

Тут наш бедный поручик от страха самую малость в штаны согрешил, говоря, что его сечь нельзя, потому как он человек казенный, при чинах и жалованье казенном.

— И бумага у меня казенная, в коей все писано…

Узнав же, что Ярославль униженно просит Пошехонье поделиться «снастями», воевода обнял Самойлова и даже расцеловал:

— Нешто ж мы, пошехонцы, звери какие? Нужду вашу приемлем душевно, снабдим инструментом добрым… Что там один кнут? Мы люди щедрые. Бери пять, чтобы не все измочалились…

Дело оставалось за малым — сыскать заплечных дел мастера, но его-то как раз и не было. Чины магистратские обещали Самойлову жалованье повысить, чтобы сам кнутобойничал.

— Того быть не может, — оскорбился поручик, — чтобы я, дворянин, мужиков да баб заголял, стегаючи…

Между тем время шло, а народ ярославский, ощутив слабость властей, совсем расшалился. Если кого и схватят да посадят (за неимением острога) в баньку, так посаженный за одну ноченьку баньку ту расшатает, бревна выбьет — и побежал, родимый… Прослышал Самойлов, что доживает на покое старый мастер заплечных дел Федька Аристов, но при свидании с поручиком палач сказал, что к делу давно негоден, «весьма тяжко болен и, по старости лет, совсем одряхлел, худо глазами видит, а из дома и выдти не может…».

Чтобы народ застращать как следует, было ярославцам при барабанном бое объявлено, что отныне станут ссылать не в Нерчинск, а — страшно вымолвить! — прямо в пекло Оренбурга, где, как