Шофферы или Оржерская шайка - Эли Берте

– Это Фаншета! Это моя дочь!… – и упала на колени.

Действительно, то была Греле, как читатель вероятно, уже угадал, и бедная мать осыпала ласками свою полузамерзшую дочь.

Вассер и работница с уважением и грустью глядели на эту трогательную сцену. Наконец офицер подошел и с участием спросил.

– Так это ваша дочь, которую вы потеряли и которую так давно оплакиваете?

– Да, да, это моя дочь, это милая бедная Фаншета! -восторженно произнесла фермерша. – Милосердный, видя, как горько упрекала я себя за свое к ней жестокосердие, соблаговолил наконец отдать ее мне! Благодарю тебя, Господи! Как бы виновна она ни была, я прощаю ей все ее ошибки, как простил ее отец перед смертью.

Страданья и раскаянья все искупают!

– Виновна! – повторил офицер, в уме которого одно это слово разбудило уже его служебные чувства.

– Что вы хотите этим сказать, господин Бернард?

В свою очередь и фермерша догадалась, как невыгодно можно было перетолковать ее слова, и с удивительным присутствием духа ответила:

– Как же? Разве не виновна она, когда, слушая соблазнителя, обесчестила свою семью?

– А вы знаете, кто был этот обольститель, госпожа Бернард?

– Мне никогда не удавалось расспросить Фаншету об этом, отец, заметя ее опозоренной, тотчас же выгнал, и даже два раза выгонял ее из дома. С этого времени она, должно быть, жила в большой бедности, как следует судить по положению, в котором и теперь ее вижу. Может быть, узнав, что я живу здесь одна, она снова захотела прийти просить у меня прощения. Пустилась, верно, бедняга в дорогу по этой холодной погоде, но за несколько шагов до дома храбрость и силы изменили ей, и она без чувств упала на том месте, где вы нашли ее; вот мои предположения, господин Вассер, и, пожалуйста, не спрашивайте меня более, я ничего не знаю, кроме того, что Господь возвратил мне дочь… И посмотрите! – вскричала она в восторге. – Она приходит в себя, она открывает глаза… она воскреснет и будет утешением моей старости!

В продолжение всего этого разговора, от которого очень хотелось избавиться старушке, они обе со служанкой, не переставая, терли бедную женщину, лицо которой начало, наконец, понемногу оживляться, кровь снова пришла в движение в этих онемевших членах; но взор все еще не выявлял никакой мысли, а губы не могли произнести никакого звука.

– Хозяйка, снесем ее на кровать! – предложила Маргарита, и отогретую уже Фаншету бережно перенесли и уложили в кровать матери. Она все более приходила в себя, только можно было опасаться, чтобы такой скорый переход не произвел бы лихорадки или даже горячки в ее слабом существе.

Хотя и тронутый положением старушки Бернард, Вассер все же не очень-то миролюбиво смотрел на эту дочь, найденную таким странным манером. В подобную критическую минуту он, конечно, не решался высказать своих подозрений, но, подняв маленький узелок нищей, он развязал его с надеждой найти в нем какие-нибудь бумаги, которые бы уяснили ему прошлую жизнь и сношение Греле. Но в узелке не было ничего другого, кроме очень бедной одежды маленького мальчика, свернутой, как какая-нибудь святыня, бережно и аккуратно.

Откуда это платье? Как попало оно к Фаншете? Сначала офицеру пришла в голову мысль, что не краденые ли это вещи, и пока фермерша ходила тут взад и вперед, он улучил минуту спросить ее, не подозревает ли она, откуда эти вещи?

– Это верно платье ее ребенка, – ответила старуха, сконфузясь.

– А у нее есть ребенок? В таком случае где же он?

– Почем я знаю? Верно, не решилась его взять с собой по такому холоду и отдала на время какой-нибудь доброй душе, а может, и вынужденная крайностью отдала его в богадельню, откуда уж, конечно, мы его возьмем потом.

– Нет, нет, матушка! Он не в богадельне, – проговорил вдруг слабый голос из-за занавески, – они у меня убили его, за то, что он не хотел воровать. Ах, матушка! Зачем тогда прогнала ты нас с сыном?… Он был бы жив теперь. Они не убили бы его у меня перед глазами – моего милого, ненаглядного мальчика!

Слова эти, свидетельствовавшие о возвращении рассудка, поразили всех.

– Как, Фаншета! Бедная ты моя дочка, так ты наконец узнаешь меня? – спросила госпожа Бернард, с радостью подбегая к ней.

Но Фаншета, приподнявшись с постели, упорно, как больная или полоумная, глядела на Вассера, продолжавшего разбирать ее узел.

– Сударь, умоляю вас, оставьте это, – заговорила она голосом, в котором слышалась мольба, – тут все что мне осталось после моего дорогого мальчика; это мое единственное сокровище! Отдайте мне эти вещи, я никогда в жизни не расстанусь с ними; отдайте мне их, за это я вам расскажу…

Она вдруг остановилась.

– Что вы мне расскажете, моя милая? – спросил, подходя и кладя ей на кровать узелок, Вассер. Но, казалось, вопрос этот, сделанный так неожиданно человеком в жандармском мундире, мгновенно возвратил сознание несчастной женщине. Торопливо спрятав под одеяло свое сокровище, она опять упала в подушки, пробормотав:

– Я… я ничего не знаю… что ж я могу сказать? Матушка, матушка! Защити меня!

– Фаншета Бернард, я предлагаю вам объясниться.

– Ах, гражданин Вассер, – сказала фермерша, -разве вы не видите, что она бредит? Это было бы уже жестоко с вашей стороны, мучить мою бедную дочь в подобном положении.

– Правда, – ответил жандармский офицер. – Ее ответы в настоящее время не могут иметь законной справедливости, следственно надо подождать ее спрашивать, пока совсем не успокоится, во всяком случае, если только слова ее не лихорадочный бред. Итак, госпожа Бернард, найдя теперь свою дочь, вы, конечно, оставите ее около себя?

– Да, да, я оставлю ее, – лепетала несчастная мать, -я постараюсь заставить ее позабыть все прошлые несчастья. Не так ли, Фаншета? – продолжала она, наклоняясь к дочери. – Не правда ли, что мы с тобой более никогда не расстанемся, никогда?

– Мы, матушка, скоро расстанемся, – прошептала Фаншета, – я пришла к тебе, только чтобы попросить у тебя еще раз прощения и… умереть.

– Итак, – продолжал Вассер, – я оставляю это несчастное создание на ваше попечение. Впоследствии я сделаю ей допрос; конечно, ответы ее не заслуживают большего вероятия, чем бред больного, но все же я не имею права ничем пренебрегать.

И надев свой плащ, он пошел к двери, как вдруг с улицы послышались торопливые шаги, дверь быстро отворилась, и в хижину вбежал запыхавшийся человек, проговоря пресекавшимся от усталости голосом:

– Добрые люди, не выдавайте меня! Меня преследуют.

И не дожидаясь ответа, беглец бросился к двери, выходившей во двор, но тут Вассер, загородив ему дорогу, схватил за ворот, насмешливо прибавив: