Ролан Барт. Биография - Тифен Самойо

«Сарразина» постоянно дает о себе знать – текст Бальзака, кажется, становится «лекалом» для всех текстов этого периода. Отсылка к Бальзаку порой неожиданным, но всегда любопытным образом пересекается с изучением дзен-буддизма, даосских практик или коанов. Тема кастрации, которая в новелле Бальзака ощущалась как болезненная нехватка, немного сглаживается через японскую идею пустоты. Фигура смерти присутствует в «Сарразине» повсюду. В классической китайской мысли Барт находит иную форму отсутствия – неполного субъекта. Желанию-владеть или желанию-произвести-впечатление полного субъекта, господина слова (того, кто берет слово или выхватывает микрофон на больших собраниях) мастер дзен, которому Барт все больше уподобляется, особенно в своих курсах, противопоставляет «не-желание-владеть», взятое у Лао-цзы: «Он не показывает себя и сияет. Он не самоутверждается и добивается своего»[744]. Начиная с 1968 года эта программа определяет поведение Барта в области политики.

Знаменитый текст «Смерть автора», написанный в 1967 году, открывается упоминанием «Сарразина»:

Бальзак в новелле «Сарразин» пишет такую фразу, говоря о переодетом женщиной кастрате: «То была истинная женщина, со всеми ее внезапными страхами, необъяснимыми причудами, инстинктивными тревогами, беспричинными дерзостями, задорными выходками и пленительной тонкостью чувств». Кто так говорит? может быть, герой новеллы, старающийся не замечать кастрата под обличием женщины? или Бальзак-индивид, рассуждающий о женщине на основании своего личного опыта? Или Бальзак-писатель, исповедующий «литературные» представления о женской натуре? или же это общечеловеческая мудрость? А может быть, романтическая психология? Узнать это нам никогда не удастся по той причине, что в письме как раз и уничтожается всякое понятие о голосе, об источнике. Письмо– та область неопределенности, неординарности и уклончивости, где теряются следы нашей субъективности, черно-белый лабиринт, где исчезает всякая самотождественность, и в первую очередь телесная тождественность пишущего[745].

Начатый сразу после этого, 8 февраля 1968 года, курс по «Сарразину» с первого же занятия делает смерть автора условием работы над текстом: «Воскрешение текста предполагает смерть автора, связанную с повышением чтения в ранге»[746]. «Нарратив – предикативная ткань без субъекта, с субъектом мигрирующим, исчезающим. Говорит не автор, не персонаж (следовательно, это не субъект), говорит смысл»[747]. По этому изменению системы, когда к понятию структуры добавился первостепенный отныне вопрос о множественности голосов, можно измерить степень влияния Юлии Кристевой: понятие параграммы, делающее из литературного текста крайне подвижную сеть, упоминается с самого начала, как и имя Бахтина с его идеей полифонии и диалога голосов. Структурный анализ повествований, восьмой номер журнала Communications о повествованиях, который Барт собирал в 1966 году, Пропп, русские формалисты – все это, как считается, уже хорошо знакомо студентам, и профессор останавливается на них лишь вкратце. В свою очередь, привносятся новые понятия диссеминации и распада, ориентирующие теоретические размышления в сторону интертекстуальности (даже если пока это слово отсутствует): «Каждый текст строится как мозаика цитирования, каждый текст – это приспособление к другим текстам и их трансформация», согласно знаменитой формулировке, введенной в обиход Юлией Кристевой в 1969 году в «Семиотике»[748]. Уже в семинаре Барта 1968 года текст не отсылает ни к чему, кроме самого себя или других текстов (до бесконечности).

Идея «смерти автора» выражает следующую абстракцию: текст – расходящаяся во все стороны конфигурация, образованная фрагментами голосов, кодов, цитат, которые письмо сплетает воедино, не подводя, однако, под что-то одно. В интеллектуальном контексте, в котором под сомнение ставится сама идея субъекта и сразу несколько соображений объединяются для разоблачения авторитета инстанций речи[749], эта формулировка может удивить: кажется, что она уничтожает реального автора, тогда как на самом деле она нападает на унифицирующую функцию. По Барту, автор в силу своей единичности и символической власти над текстом – неподходящая фигура для того, чтобы поддерживать множественность кодов и смыслов. Но его умерщвление – еще и символический акт, демонстрирующий парадоксальную власть по отношению к предположительному рассеянию функций. Здесь легко узнать силу утверждения и искусство эффектной формулировки, отчасти свойственные бартовскому письму, можно также разглядеть кивок в сторону Фуко и конца «Слов и вещей», но также нельзя не заметить, как текст заражается рефлексией, программирующей убийство Сарразина, главного героя новеллы[750]. Смерть делает свое дело. Естественно, читатель или критик в значительной мере берут на себя роль, отринутую автором вопреки его собственной воле. Но их множественное по своей природе бытие, их анонимность уменьшают риск злоупотребления властью.

Переворачивание позиций хорошо вписывается в процесс институциональных изменений, к которым настойчиво призывали майские события 1968 года. По сути, они следовали протоколу, давно уже введенному Бартом в его курсах. Это прочитывается и в том, как приглушается сила утверждения в его текстах. Очень многие в 1960-е годы экспериментировали с альтернативными пространствами преподавания, иным отношением к мастерству и знанию. На многое повлияли преподавание Луи Альтюссера в Высшей нормальной школе, когда он читал со студентами «Капитал» Маркса в 1964/65 учебном году, а также семинар Лакана, в котором речь идет об основах психоанализа (начиная с этого года он проходит на улице Ульм). Публикация в 1966 году по инициативе Франсуа Валя «Текстов» Лакана, которые открываются анализом «Украденного письма» Эдгара По, а также коллективный сборник «Читать „Капитал“», в котором помимо Альтюссера приняли участие Этьен Балибар, Роже Эстабле, Пьер Машре и Жак Рансьер, показывают, что внимание сместилось от автора к читателю и приоритет отдается анализу и расшифровке. Независимо от того, о чем идет речь – о структурах или о симптомах, цель в том, чтобы произвести на свет новые данные, не позитивистские и не рефренциальные. В этом смысле предложения поменять местами учителя и ученика или доселе невиданная фигура читателя-автора, которую пропагандирует Барт, выдвигаются еще до 1968 года. Само существование этих разных предложений способствует появлению потребности в трансформации.

Можно с уверенностью сказать, что Барт – один из провозвестников этого движения в контексте университета, и он дает понять, что возможны иные отношения со знанием и со словом. В ноябре 1968 года часть курса «Сарразин» посвящена археологии образовательных учреждений, где складывается иерархическая практика, основанная на власти, которую дает право брать слово. Вслед за этим Барт предлагает программу радикальной критики некоторых языковых практик. Противопоставление письма и речи сводится к различию между монологизмом речи и полифонией письменного текста или же просто к различию между устным и письменным. Чтобы пошатнуть авторитет речи, Барт призывает на помощь японскую культуру. Дзен, оставляя на долю ученика построение отношений с учителем, устанавливает два принципа: «учить нечему» и «учитель не помогает ученику». Мастерство – это прежде всего овладение теми формами, к которым ученик путем подражания и многочисленных проб и