История русской литературы XX века. Том I. 1890-е годы – 1953 год. В авторской редакции - Виктор Петелин

В первых номерах 1926 года «Красная новь» публикует роман М. Горького «Дело Артамоновых», сразу привлёкший внимание не только русских писателей и читателей, но и зарубежных. История здесь предстаёт как история народа, активного, думающего, самостоятельного в своих действиях и помыслах. Как раз в это время были годы оживления сменовеховских теорий, будто капитализм вечен и большевики непременно вернутся к нему. А Горький здесь разбивал мечты всех этих «теоретиков»: роман оканчивался так, что к прошлому возврата нет, революция возрождает жизнь на новых началах. Мастерство психологического анализа, широта охвата событий, глубина проникновения в суть различных общественных явлений, умение создавать сложные человеческие характеры – все эти и другие качества сразу поставили Горького в центре литературной жизни.

Пожалуй, никто так яростно и внимательно не изучал современную литературу, как Горький, никто так любовно не всматривался из своего далека в то, что происходило в России в первые годы советской власти. Ничто мало-мальски значительное не ускользнуло от зоркого чуткого взгляда писателя. Вышла книга Леонида Леонова – он спешит узнать, кто он, этот Леонов? Вышла новая книга Вс. Иванова – и Горький подробно анализирует её сильные и слабые стороны, отмечая вместе с «пластичностью» и то, что может помешать (и действительно помешало) найти верный «тонус» в изображении действительности.

И когда Горький в 1928 году приехал в Советскую Россию, он сразу включился в литературную борьбу, ему не нужно было «входить» в дела, он уже всё достаточно хорошо знал. Он предчувствовал, что в России будут твориться великие дела, знал, что битва Воронского и напостовцев закончилась победой трезвого реализма, понимал, что власть Троцких, Зиновьевых, Каменевых, их жён и ретивых последователей закончилась, пришла новая власть, которая раскроет перед писателями великие возможности, и те действительно создадут образ человека крупным, сильным, цельным. И особенно он внимателен был ко всему, что касается внутренних изменений характера современного ему человека. В письме к Погодину он, в частности, писал: «То, о чём Вы пишете, не просто внешние изменения старого русского быта, не мелочи, а глубочайшее перерождение старинного русского человека, отравленного множеством предрассудков, суеверий и враждебным недоверием ко всему, что исходит от города. Перерождение это совершается с быстротой почти чудесной… Так вот о чём, вот о каком огромном, по его внутреннему значению, процессе пишете Вы, Погодин. Красивенькими словечками об этом писать нельзя. Найдите слова точные, крепкие, в них будет настоящая красота и с нею вместе правда» (Горький М. Собр. соч.: В 30 томах. Т. 29. М., 1953. С. 489–490).

Горький сам называл себя «человекопоклонником», а человек для него был прежде всего «организатором мира» (Там же. Т. 30. С. 173). Поэтому всё, что расходилось с таким отношением к человеку, подвергалось им резкой критике.

Многим могло бы показаться странным отношение Горького к Пильняку, одному из самых «модных» писателей того времени, если бы его письма к Пильняку были опубликованы сразу же после их написания. А сейчас мы воспринимаем их как прозорливое и бережное отношение к талантливому писателю, односторонне, а может, и неверно понимавшему своё назначение в литературе. В самом деле, ни одну из мыслей, высказанных в письмах к Пильняку, невозможно сейчас опровергнуть. Как убедительны и до сих пор его слова о том, «что пишете вы всё хуже, небрежнее и холодней». «Метелинка» – уже совершенно мёртвая вещь, несмотря на весь словесный форс и всякие фокусы» (М. Горький и советские писатели. С. 311), звучат пророчески. Ведь действительно, после «Голого года» Пильняк создал много вещей, но не создал ни одного сколько-нибудь запоминающегося характера, человеческого типа. Сколько ни пытался он идти в ногу с жизнью, но так и не успевал её догнать. Ни «Иван Москва», ни «Волга впадает в Каспийское море», ни многие другие его вещи не стали значительными в литературном движении своего времени, хотя у писателя были все данные для этого. Он был страшно далёк от жизни, искусственно ограничивал себя маленьким мирком, ограждённым забором формальных поисков. Ведь именно об этом писал Горький, «уговаривая» его ограничить свои заимствования из творческой лаборатории Андрея Белого: «Путь, которым Вы идёте, опасный путь, он может привести Вас к некой клоунаде. Форма, вами взятая, настойчиво требует скепсиса, иронии или хотя бы юмора. Этого у вас незаметно» (Там же).

Столь же точную характеристику Горький дал и некоторым произведениям Бориса Пастернака. Отмечая его высокую поэтическую одарённость, глубокую разносторонность его поисков, талантливость, своеобразие, оригинальность стихов, Горький, получив книги Б. Пастернака «Девятьсот пятый год» и «Детство Люверс» с дарственной надписью, написал: «Книга – отличная; книга из тех, которые не сразу оценивают по достоинству, но которым суждена долгая жизнь. Не скрою от вас: до этой книги я всегда читал стихи ваши с некоторым напряжением, ибо – слишком, чрезмерна их насыщенность образностью и не всегда образы эти ясны для меня; мое воображение затруднялось вместить капризную сложность и часто – недоочерченность ваших образов. Вы знаете сами, что вы оригинальнейший творец образов, вы знаете, вероятно, и то, что богатство их часто заставляет вас говорить – рисовать – чересчур эскизно…» (Там же. С. 300).

В письмах к Федину, Леонову Горький не только восхищался положительными сторонами их творчества, но высказывал и много дельного относительно их слабостей, недостатков, упрекал их за увлечение реакционными идеями Достоевского.

Говорят, что Горький много ошибался, раздавая направо-налево комплименты по адресу начинающих писателей. Действительно, в своих антипатиях Горький был резок и последователен, а в своих симпатиях был безгранично щедр и сердечен.

Уже по первым книгам Леонова (а в них много ещё было подражательного) Горький увидел талант, умение владеть словесным мастерством. А после выхода «Барсуков» заговорил о нём как о «большом русском писателе» (письмо К.А. Груздеву от 13 ноября 1926 года). Потом в своих обзорах текущей литературы, в письмах к друзьям, знакомым Горький не раз высоко оценивал книги Леонова, особенно «Вор» и «Соть» (Горький М. Собр. соч.: В 30 т. Т. 25. С. 255). Не ошибался он и тогда, когда в первые ряды русской литературы ставил таких действительно крупнейших мастеров художественного слова, как Сергеев-Ценский, Пришвин, Чапыгин, Алексей Толстой, Федин, Фадеев, Зощенко и др.

В некоторых литературных кругах подход к жизненным и художественным явлениям в то время упрощался: всё окрашивалось в два цвета – красный и белый. И уже одна эта окраска всё предопределяла: нравственную и моральную чистоту одних, высоту их духовных помыслов, благородство их поступков и действий и жестокость, низость, моральную деградацию других, красных возвеличивали, белых морально унижали.

Появление в 1924 году в журнале «Россия» «Белой гвардии» Михаила Булгакова и сенсационная премьера спектакля «Дни Турбиных» по этому роману вызвала у «кучки завоевателей» бешеную оторопь – из всех своих орудий они нацелились на Михаила Булгакова. Авербах, Гроссман-Рощин, Блюм, Мустангова, Нусинов, Эльсберг и многие другие планомерно и сознательно травили Булгакова. За короткий срок ими было опубликовано, по свидетельству самого М. Булгакова, 298 «враждебно-ругательных» отзывов о его творчестве. Но это не устрашило М. Булгакова. Он делал аккуратные вырезки публикаций, наклеивал их в альбом или вывешивал на стены комнаты, явно издеваясь над всей шумихой недоброжелателей. Л. Авербах, как и вся напостовская и рапповская критика вообще, относил произведения Булгакова «к откровенно-реакционным произведениям, выражающим психоидеологию новой буржуазии». Для М. Булгакова сложилась тяжёлая обстановка. Известный ответ И.В. Сталина на письмо Билль-Белоцерковского, при всей его резкости и прямолинейности, брал под защиту Булгакова от литературных налётчиков, «кучки завоевателей в чужой стране». Сталин писал: «…Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма. Конечно, автор ни в какой мере «не повинен» в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?» (Сталин И.В. Соч. Т. 11. С. 326).

Литературные портреты

Сергей Александрович Есенин