Звездопад - Отиа Шалвович Иоселиани

выдрать увязшую ногу, — четыре, пять, шесть…

Вдруг я услышал какой-то звук. Я решил, что это стонет Бату, и не оглянулся.

— Так тебе и надо, — пробормотал про себя и стал считать дальше, — семь, восемь, восемь…

Я опять услышал странный звук, он доносился откуда-то спереди. Я поднял голову и заметил что-то на дороге. Да какая там к черту дорога, нет никакой дороги! На голой, раскисшей от дождя и снега пашне кто-то сидит.

«Так, — подумал я, — верно, у меня начались видения», — потому что то, что я увидел перед собой, не было похоже на человека. Снег мешал мне глядеть, но все же было светло, а человека при свете дня я всегда отличу. На грязном, желтоватом снегу лежит что-то вроде пенька и скулит.

Я остановился.

Бату нагнал меня. Тоже смотрит в снежную муть и прислушивается.

Положим, у меня видения, но с чего тогда Бату навострил уши?

Да нет никаких видений. Лежит в этой жиже, в этой грязи пенечек и плачет.

— Что это?

— А ты у него спроси! — Бату зло вытаращил на меня глаза.

— Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Я вижу не больше твоего… Плачет кто-то…

— Сам слышу, что не поет.

Мы приблизились немного. Голос-то человеческий, но на человека это мало похоже. Слишком уж махонек. Подошли мы вплотную и видим: сидит в снегу девчонка, согнулась в три погибели, положила мешок с мукой на колени, чтоб не замочить его, а сама припала к нему лицом и плачет. Не разглядеть ее так. Голова желтоватой рогожей повязана, подол платья в грязи, а на ногах длинные шерстяные носки.

— Ты кто? — спрашиваю.

А она не слышит.

— Эй, подними голову!

Ни в какую.

— Ты что, не слышишь? Кто ты?

Она вдруг оторвала заплаканное лицо от мешка, оглянулась, увидела наши ноги и медленно подняла голову.

— Я Арета, — проговорила она, всхлипывая.

В самом деле, это была Арета. Она жила далеко от нас, во я, конечно, узнал ее, и Вату тоже ее узнал. Да если б это была не она, мы все равно не могли оставить ее здесь, посреди топкой дороги. Мы бросились к мешку, лежащему у нее на коленях, и подняли его.

Но Арета продолжала плакать. Сидела в грязи и ревела в три ручья.

— Ну, чего ты теперь? Хватит…

Она натянула платье на коленки и заголосила громче.

— Встань, Арета! Перестань. Ну, перестань! Не сиди на снегу.

Куда там! Трет тыльной стороной ладони глаза и плачет, всхлипывает, да так горько, что сил моих нет смотреть на это.

— Что с тобой, Арета? Что, ты снега никогда не видела, что ли? Ну, успокойся…

Арета встала, но так, что мы не увидели ее лица, повернулась и пошла. Мы с Бату несем ее мешок, а Арета идет впереди и плачет. Ну, что с ней станешь делать?! Что придумать такого, чтобы она перестала плакать?

Снег идет и идет. А Арета все плачет. И я уже не могу слышать этого плача, вот-вот сам раскисну.

— Будет тебе, Арета. Послушай…

Никакого впечатления. Тогда я обернулся к Бату:

— Бату, ты-то хоть рад снегу?

Бату и не взглянул на меня, хотя я сказал это так громко, что и Арета могла меня услышать.

— Глухой! Тебе говорят!

На этот раз Бату обернулся, но его взгляд красноречиво сказал мне, что если б он увидел на дороге голыш, то, не раздумывая, выпустил бы из рук мешок и хватил бы меня голышом по лбу.

— А я рад! — опять начал я. — Да ты и сам говорил вчера: ничего не хочу, только бы снегу навалило.

Бату как будто начал что-то смекать, но выдавить из себя то, чего я добивался, было свыше его сил.

— Я чуть ли не на два вершка вырос от радости, когда увидел снег.

Бату пора было поддержать меня, иначе все пропало.

— К-кто же не рад снегу…

Арета перестала всхлипывать, и я все простил своему двоюродному брату.

— Вот именно! Снегу все рады. Солнце всегда на месте, а летом-то ты снега не дождешься.

— Ну уж, если и летом…

— Куда там… Не то что летом, и зимой еле дождались. Арета, а ты любишь на санках кататься?

Арета промолчала.

— Не любит, — сказал Бату.

— То-то она расплакалась. А ты, Бату, потому и обрадовался, что любишь на санках кататься. А я так люблю санки, что аж сплю на них. Кто любит санки, тот и снег должен любить. Ты наверняка знаешь, что Арета не любит кататься на санках?

— Я знаю, что она терпеть не может снега.

— Может быть, она любит санки, но не снег.

— Что же она, по травке катается?

— Кто ее знает! — Я засмеялся.

Арета обернулась. Глядя на нее, Бату тоже рассмеялся, а я захохотал во всю глотку. Мы остановились, смеясь. Глаза у Ареты были полны слез, но она не плакала, смотрела то на меня, то на Бату и не могла понять, с чего мы так развеселились. Мы чуть не выронили ее мешок. Я вскинул его на плечо, поверх своего мешка. Пошли дальше.

— Я не уверен, что Арета любит кататься на санках.

— Кататься-то она любит, но… — Тут меня снова разбирает смех, и я хохочу, аж закатываюсь.

— Ох!.. Так ты уверен?

— Нет.

— Может быть, кататься она любит, но…

Идем мы за Аретой следом и гогочем.

— Арета! — зову я.

— Арета! — кричит Бату.

— Оглянись, Арета!

Арета оглядывается.

— Любишь на санках?

Арета молчит, не отвечает.

— Так любишь или нет на санках, а? На салазках?

Она кивает.

— Любит! Ты видишь, любит! — хохочу я.

— А снег?..

— А снег ты любишь? — не даю я договорить брату.

— Нет, — качает головой Арета.

— Снег не любит.

— А салазки — да!

Мы просто помираем от смеха.

Потом опять:

— Арета, может, ты не расслышала из-за своего платка? Ты в самом деле не любишь санки?

— Люблю, — кивает она и улыбается.

— А снег?

— Снег не люблю.

— «Нет!» — И мы опять закатываемся, чуть не валимся с ног.

— Чего вы смеетесь? — спрашивает Арета.

— Она по травке на салазках катается, — говорит Бату.

— Арета, ты любишь зимой кататься?

— Нет.

— Так, значит, летом?

— Да.

— Да, летом! — повторяет Бату, а я одной рукой придерживаю мешок, а другой хватаюсь за живот.

— Скажите хоть, чего вы смеетесь?

— Ох-хо-хо-хо-хо!

— Ха-ха-ха!

— Ну вот, заладили?

— Так, значит, на санках любишь?

— Люблю.

— А снега не любишь?

— Нет.

— Значит, ты летом любишь кататься на санках!..

Попробуй тут удержаться от смеха! Клянусь, никогда в жизни мы столько не смеялись.

Оглядываемся по сторонам и