Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

была теплой, примерно как кровь. Кеннит почти ничего не чувствовал… пока Этта не начала аккуратно снимать с раны слои корпии и полотна. Тут он отвернулся — и так сосредоточил взгляд на стене, что по краям зрения все начало расплываться. Пот лил с него градом… Вошедшего Соркора он заметил, только когда тот протянул ему раскупоренную бутылку бренди.

— А стакан? — возмутился Кеннит.

Соркор трудно сглотнул:

— Твоя нога, кэп… Я уж подумал — скорей надо, что на стакан время тратить…

Не произнеси Соркор этих слов, Кенниту, может, и удалось бы избавиться от созерцания своей раны. Но, покуда моряк неуклюже возился в стенном шкафу, разыскивая подходящий стакан, Кеннит волей-неволей опустил глаза и посмотрел туда, где совсем недавно находилась его нога — здоровая, сильная, мускулистая…

Тут оказалось, что полного потрясения он ещё не испытал. Одно дело — моток тряпок, перепачканных кровью. И совсем другое — жуткое месиво разодранной, разжеванной плоти… Ко всему прочему, рана выглядела ещё и обваренной. Кеннита затошнило, он ощутил во рту вкус желчи и кое-как проглотил её, уберегая себя хотя бы от этого унижения. Соркор протянул ему стакан с бренди… Рука старпома дрожала. Это трудно было понять: многоопытному пирату доводилось в боях наносить врагам гораздо худшие раны. Что же его так потрясло?.. Кеннит взял стакан и залпом проглотил бренди. Потом перевел дух… И подумал, что его знаменитое везение, хоть и издевательским образом, но все-таки продолжалось. Его шлюха по крайней мере оказалась сведущей лекаркой…

Но и этого слабенького утешения его тут же лишили.

— Дело плохо, — тихо сказала Соркору Этта. — Надо его к целителю. И как можно быстрее.

Кеннит вдохнул и выдохнул три раза, считая движения. Потом ткнул стаканом в сторону Соркора, но, когда тот попытался налить, — взял у него всю бутылку. Глоток. Три вдоха-выдоха. Ещё глоток. Три вдоха-выдоха… «Пора. Вот теперь — пора».

Он снова приподнялся и сел на постели. И посмотрел на жуткое нечто, когда-то называвшееся его ногой. И принялся распутывать на груди завязки рубашки:

— Где моя вода для мытья? — осведомился он спокойно — Надоело мне тут сидеть и дышать собственной вонью. Погоди с перевязкой, Этта, пока я не вымоюсь. Достань чистую одежду и приготовь свежие простыни для постели. Я желаю вымыться и одеться, а потом допросить пленника.

Соркор покосился на Этту и негромко ответил:

— Со всем уважением, кэп… но позволю себе заметить, что слепой все равно не заметит, одет ты или нет.

Кеннит смотрел ему прямо в глаза:

— Кто этот пленник?

— Капитан «Сигерны»… Рефтом зовут. Этта нас заставила выловить его из воды.

— Но он не был ослеплен, пока шел бой. И в воду упал, сколь мне помнится, целым!

— Так точно, кэп. — Соркор опять покосился на Этту и сглотнул. «Вот, значит, как. Вот, значит, откуда то почтение и опаска, которыми мой старпом проникся по отношению к моей шлюхе. Забавно… почти…» Соркор, значит, усматривал разницу между тем, чтобы увечить человека в бою — и чтобы потом шлюха пытала пленного. А Кеннит и не знал раньше, что его забубенный старпом такие тонкости различал.

— Слепец, может, и не заметит, но мне самому не все равно, — заметил капитан. — Короче, исполняйте! Живо!

Как бы в ответ на эти слова, в дверь постучали, и Соркор впустил юнгу Опала, принесшего два ведра горячей воды. От них шел пар. Юнга поставил их на пол. Он не посмел даже глянуть на Кеннита, не то что обратиться к нему.

— Господин Соркор, — шепнул он на ухо старпому, — эти, с музыкой… они типа хотят спеть и сыграть на палубе для нашего капитана… Они сказали, я должен… э-э-э… типа «испросить твоего милостивого соизволения». И ещё… — юноша усердно морщил лоб, силясь правильно вспомнить мудреное выражение, — они хотят… э-э-э… типа «выразить почтительнейшую благодарность»… или что-то навроде…

Кеннит ощутил шевеление у запястья. Опустил глаза и посмотрел на талисман, благо это оказалось удобно — он сидел скрестив руки на груди, и никто не мог подсмотреть. Талисман изо всех сил корчил рожи, призывая Кеннита высказать то самое «милостивое соизволение». Похоже, маленький деревянный гаденыш вправду вообразил, будто Кенниту необходим был его совет! Он даже пытался губами изобразить какие-то слова…

— Кэп? — почтительно вставил Соркор.

Кеннит притворился, будто чешет в голове: так ему удалось поднести талисман к самому уху и услышать: «Король должен милостиво принимать изъявления благодарных подданных. Отвергнутые подарки ожесточают сердца…»

И Кеннит решил считать это хорошим советом. Невзирая на личность советчика.

— Скажи им, что это доставит мне величайшее удовольствие, — обратился Кеннит к Опалу. — Жизнь мне выпала суровая, но я отнюдь не чужд изящных искусств!

— Кэп!.. — восхищенно задохнулся юнец. И кивнул, сияя от гордости за своего капитана. «Вот это да! Ему змей ногу оттяпал — а он об искусстве!» — Всенепременно скажу им, господин капитан! Суровая жизнь! Изящные искусства! Все так и скажу!

И ринулся вон, повторяя на бегу, чтобы не забыть: «Не чужд… суровая… изящных искусств…»

Когда он скрылся за дверью, Кеннит повернулся к старпому:

— Иди к пленному. Пусть ему дадут воды и питья, чтобы очухался. А ты, Этта, ванну мне готовь… пожалуйста.

Соркор ушел. Этта осторожно помогла Кенниту выбраться из рубашки. Она вымыла его губкой — по-калсидийски. До сих пор Кеннит считал такой способ не мытьем, а размазыванием грязи, но Этта отлично справилась с делом: он в самом деле почувствовал себя чистым. А некоторые отдельные моменты этого мытья даже заставили его впервые задуматься о том, что, возможно, полезность женщины для мужчины не ограничивалась привычными ему рамками… Но затем Этта стала промывать и заново перевязывать его рану — после чего ей пришлось ещё раз смывать пот с его спины, груди и лица.

А с палубы уже зазвучала тихая музыка — нежное сочетание струн, колокольчиков и женских голосов. Слушать её оказалось и вправду приятно.

Этта деловито вспорола боковой шов на приготовленных для него штанах, что позволило ей одеть его почти безболезненно. Потом она вновь подшила штанину. Застегнула на нем рубашку, расчесала волосы и бороду не хуже слуги, привыкшего ухаживать за господином. И храбро подставила плечо, помогая перебраться в кресло, пока она переменит постельное белье… В общем, он и не подозревал, что у неё обнаружится сразу столько талантов. Он явно недооценивал её, не думал, что она окажется настолько полезна ему…

Когда он был должным образом вымыт, одет и устроен, Этта ненадолго выскочила наружу и почти сразу вернулась с подносом еды. Кеннит втянул носом