Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

империи считают, что это было верным шагом. Я же как-то даже не задумывался над этим вопросом.

Однако подобные разговоры, можно сказать, привели к злополучной дуэли. А началось все, как и положено, на балу.

Давал бал, конечно же, губернатор колонии Наталь. Я даже имени его не запомнил. Несмотря на вицмундир с золотым шитьем и благообразную внешность настоящего британского лорда, он полностью терялся на фоне лорда Челмсворда. Вот кто был подлинным королем этого бала. Собственно, как и все военные. Немногочисленные, надо сказать, штатские лица на этом балу находились в тени от нас — военных. Наверное, в тот день я впервые испытал настоящее тщеславие. Мы, уходящие на войну с жестокими дикарями офицеры — были героями этого бала. И не важно, какой носили мундир — красный или черный. Дамы с удовольствием дарили нам вальсы, мазурки и контрдансы. Вели с нами пустопорожние разговоры, всячески стараясь свернуть на тему войны.

— О, мистер Бромхэд, вы такой молодой, а уже отправляетесь на войну, — хлопая длинными ресницами, ворковала лейтенанту юная леди. Кажется, это была одна из многочисленных племянниц или дочерей кузин губернатора. Семейство у того было весьма большим — и все, конечно же, кормилось от него. — А вам не страшно будет там — в Зулуленде? Ведь эти зулусы — настоящие кровожадные дикари.

— Страх свойственен человеческой натуре, мисс. — Бромхэд на балу чувствовал себя куда уверенней, чем на плацу. Что, в общем-то, удивительно для офицера из африканских войск — особенной утонченностью они не отличались. — Однако белый человек давно уже не живет примитивными инстинктами. Разум в нас победил их. Именно этим мы в первую очередь превосходим дикарей, вроде зулусов.

— Поверьте мне, мистер, — подошел к ним офицер в полковничьем мундире. Левый рукав его заканчивался пустотой, — в бою человеком — что белым, что черным — очень быстро овладевают именно инстинкты. Самые примитивные. И вот тут мы зулусам сильно уступаем.

— Полковник Дарнфорд, — кивнул ему Бромхэд. Отдать честь по всем правилам он не мог, потому что держал свой белый шлем на сгибе локтя. — Разрешите поинтересоваться, чем именно мы уступаем проклятым дикарям?

— Когда у нашего солдата срабатывают самые примитивные инстинкты, он бросает винтовку и бежит с поля боя, — ответил полковник Дарнфорд, о котором я был наслышан от того же лейтенанта Чарда. — Зулус же во власти инстинктов превращается в форменное чудовище. Оно бросается не от врага, а на него, стремясь разорвать его, хотя и бы голыми руками.

— Поэтому, как вы считаете, — вступила в разговор старшая дама, сопровождающая юную леди, — эта война обойдется нам дорого, не так ли, полковник?

— Очень дорого, — честно ответил ей Дарнфорд.

И тут я был вынужден отвлечься. Меня за плечо кто-то осторожно тронул. Обернувшись, я увидел майора Лоуренса. Его, как обычно, сопровождал шериф Али. Увидев меня, хариш заметно помрачнел лицом. Он явно не забыл своего поражения при Месджеде-Солейман, и был бы рад, наверное, прямо сейчас пустить мне кровь.

— Майор, — кивнул я, — чем обязан?

— Вы знакомы, мистер Евсеичев, с лейтенантом Эберхардтом?

Лоуренс обернулся ко второму своему спутнику. Я был наслышан об этом человеке. Однако в компании, с которой я общался, тот был явно не в чести. О нем говорили-то довольно редко. Зато за пределами нашего небольшого круга офицеров имя Светлого Руди временами буквально не сходило с уст. Особенно в связи с очередной его победой над особенно неприступной дамой. Я не уверен, что хотя бы половина слухов о нем была правдива. Однако, когда увидел его в первый раз, моя уверенность была поколеблена. Внешность у Рудольфа Эберхардта была просто убийственной для дам.

— К вашим услугам, — произнес он, пригладив левой рукой тщательно зализанные назад волосы. Шлемом Руди пренебрегал, а поверх черного мундира надел легкий белый плащ, рукава которого были украшены красными крестами, стилизованными под мечи.

— Никита Евсеичев, — прищелкнул каблуками я.

Рук, однако, мы друг другу не подали.

Лоуренс же как будто потерял к нам какой-либо интерес. Он шагнул ближе к полковнику Дарнфорду. Прищелкнул каблуками, обращая на себя внимание.

— Полковник, — обратился он к Дарнфорду, — простите, я невольно услышал ваши слова. Я так понимаю, вы не слишком высокого мнения о наших солдатах?

— Ни для кого не секрет, что мощь британской армии зиждется на отребье — каторжниках, преступниках, нищих, ворах и разбойниках с большой дороги, — пожал плечами Дарнфорд. — Но сейчас я говорю именно о различии между солдатом и воином. Вы понимаете, о чем я, майор?

— Не слишком, — покачал головой Лоуренс. — Если быть честным, то я не вижу разницы между этими двумя словами.

— Она проще, чем может показаться, — вступил в разговор Эберхардт. — Солдат — это подневольный человек. Он идет в армию либо от безысходности, либо потому, что выбора у него попросту нет. Он не умеет толком сражаться и скоро гибнет. Воин же — рожден для битв. Только они ему милы по-настоящему. Ни женщины, ни вино, ни карты — ничто так не радует настоящего воина, как сражение. Ведь он создан именно для него.

Говоря это, Эберхардт то и дело бросал победительные взгляды на юную леди. Та, казалось, совсем перестала обращать внимание на Бромхэда, глаза ее были прикованы к красавчику-немцу. Надо сказать, что и белый плащ с мечами-крестами на рукавах придавал ему известный шарм. Бромхэд стоял столбом, имея самый несчастный вид. Мне его даже жаль стало. О молодом человеке словно бы забыли все.

— Несколько поэтично и приукрашено, — кивнул Дарнфорд, — но в целом верно.

— Герр Эберхардт, — не удержался тут я, — а вы знаете, от какого слова происходит слово солдат?

— Вы насчет итальянской монеты? — уточнил полковник, опередив немца. — То это весьма спорная теория.

— Давайте найдем майора Пикеринга, — предложил Бромхэд, — он ведь у нас специалист по языкам.

Но его предложение осталось без ответа, И Бромхэд сделался еще несчастней по виду.

— Ну, если верить той теории, о которой вы говорите, мистер Евсеичев, — поддержал полковника Эберхардт, — то ни одного солдата современной армии и солдатом-то назвать нельзя. Деньги они редко видят. А уж причитающиеся им — и вовсе никогда.

Тут он был полностью прав. Платить солдатам в европейских, да и в нашей, русской, армии, конечно, должны были. Но деньги эти разворовывались — к до солдат не доходило ни гроша.

— За что же они тогда сражаются? — задала удивительно наивный вопрос юная леди.

— У них просто нет другого выбора, — несколько жестковато, но это было вполне в его манере, ответил ей Дарнфорд. — С дезертирами во всех армиях поступают одинаково жестоко.

— Хуже всего во Французском