Игра на чужом поле. 30 лет во главе разведки - Маркус Вольф

Существовал ли реальный шанс, используя специфические средства разведки, сопряженные с опасностью и высокой степенью риска, добыть информацию и документы, доступные только высшим кругам, чтобы побудить наших ответственных политиков стать немного ближе к реальности? Многое говорило против этого. Однако я должен был по меньшей мере попробовать.

Я сделал ставку на склонность Мильке демонстрировать эффектные результаты успехов министерства. Особый характер документа давал мне основание предполагать, что после заседания политбюро во время проходившей обычно беседы Мильке с генеральным секретарем будет возможность представить ему этот документ и, может быть, даже присовокупить при этом мою интерпретацию и аргументы. Я мог быть уверен, что документ тотчас же будет направлен председателю КГБ, а от него — генеральному секретарю ЦК КПСС.

Подходящий момент для передачи досье наступил, когда Мильке вызвал меня “по важному делу”. Телефонов и клавиш на пульте прямой связи слева от письменного стола — его командного центра — стало еще больше. Справа от него на письменном столе стоял телефон спецсвязи ВЧ, по которому он говорил с Хонеккером и членами политбюро; как раз по этому аппарату он ждал звонка из Москвы и потому вызвал меня.

Несмотря на неудовольствие Черненко, германо-германское сближение продолжалось, как если бы ничего не произошло. Возвысившийся тем временем до положения серого кардинала Шальк-Голодковски и эмиссар канцлера Гельмута Коля Филипп Еннингер были почти неразлучны. Троица Хонеккер — Мильке — Миттаг планировала визит Хонеккера в ФРГ и, как ответный жест, миллиардный кредит — и все это без одобрения ЦК КПСС. Советский Союз узнал об этом, поскольку Федеративная республика предала гласности переговоры. После этого тлеющие разногласия между ГДР и СССР превратились в открытую стычку.

Мильке заявил мне, что самым лучшим сейчас он считает позвонить Виктору Чебрикову, председателю КГБ, и от имени Хонеккера попросить его о посредничестве. Меня бы он попросил передать Чебрикову текст Хонеккера. Когда телефон зазвонил, Мильке передал мне трубку. Голос Чебрикова мне был знаком с той поры, когда он был заместителем Андропова. Хонеккер в своем сообщении требовал от Советского Союза прекращения открытой полемики и настаивал на необходимости диалога с ФРГ. На это Чебриков возразил, что здесь нет ответа на советский вопрос о визите Хонеккера в ФРГ. Если будет принято какое-либо решение, то для обмена мнениями существуют партийные каналы, а не госбезопасность и КГБ.

Пока секретарша печатала мою запись разговора, я попытался объяснить Мильке натовский документ с соответствующим комментарием, но он уже опять пребывал в нервозном состоянии и в мыслях у него было другое. Но по крайней мере документ он взял. Через несколько дней я провел для Мильке еще один телефонный разговор, в ходе которого советская сторона подтвердила свою позицию. Мильке призвал меня к абсолютному молчанию и поехал в Шорфхайде, охотничье угодие Хонеккера, чтобы там вместе с Миттагом повлиять на генерального секретаря.

И действительно, им, очевидно, удалось вырвать у Хонеккера согласие, что до визита в ФРГ следует заручиться поддержкой советского партнера. 17 августа Хонеккер встретился для этого с Черненко, и если я надеялся, что они достигнут компромисса, то ошибся. Советский отказ поддержать план поездки в Бонн нашего генерального секретаря был однозначным и ясным, и члены советской делегации единодушно высказались в недружелюбной форме. Вилли Штоф мне потом сказал, что он редко испытывал такое разочарование, как тогда, такое недоверие к ГДР и к нему лично.

Хонеккер оказался между молотом и наковальней. Он хотел во что бы то ни стало осуществить свой визит в ФРГ, но не знал, как это устроить. Он попросил совета у Мильке, но тот решительно не советовал ему еще более обострять конфронтацию с Советским Союзом. К счастью, Хонеккер согласился и заморозил свой план поездки в ФРГ.

Теперь весь вопрос заключался в том, чтобы отсрочка визита в ФРГ не выглядела так, будто Хонеккер отказался от него по приказу Москвы. Поэтому руководителю представительства ГДР в Бонне было дано указание переговоры с Еннингером срочно притормозить, а коммюнике о визите составить таким образом, чтобы оно стало неприемлемым для Федеративной республики. Но тут подключился лично Гельмут Коль и согласился со всеми условиями. Совершенно очевидно, что визит этот был ему нужен не меньше, чем главе ГДР. Он был немало удивлен, когда наше представительство в Бонне согласно указанию руководства сделало заявление прессе, что объявленная дата визита не представляется в данный момент реальной. Хонеккер, хотя и не без сопротивления, подчинился желанию Советского Союза. Но отложить — не значит отменить.

Во время возвращения на самолете после государственного визита в Алжир в конце 1984 года спутники Хонеккера услышали от него, как глубоко его задел отказ от визита в Бонн. Он жаловался, что ему уже больше не увидеть свою родину в Сааре, сетовал на Советский Союз, который не посчитался с ним и оскорбил его лично. Мораль сего, заключил он, в том, что ГДР должна полагаться на собственные силы.

Мне кажется, что здесь в мышлении и действиях Хонеккера обозначается поворотный пункт. Сентиментальное разочарование в том, что он, кровельщик из Виббельскирхена, все-таки не может в качестве главы признанного государства посетить другое германское государство, — это одно. И совсем другое — представление политика, что ГДР может проводить курс, независимый от Москвы, а экономические проблемы решать своими силами, но с финансовыми вливаниями Запада.

Было бы несправедливо задним числом низводить Хонеккера до уровня провинциального политика, а уязвленное самолюбие считать основным мотивом его поведения. Социализму, как он его себе представлял, Хонеккер всегда оставался верен. Он ни на мгновение не мог допустить и мысли о том, чтобы броситься в объятия Запада или выдать ГДР Федеративной республике. Дилемма, которую он не мог разрешить, заключалась в том, что интересы великой союзной державы не совмещались с настоятельно необходимыми мерами стабилизации в своей собственной стране. Правда, истинная мера экономического упадка от него скрывалась, однако, несмотря на потемкинские деревни, он понимал, что социальная программа, на которую он возлагал большие надежды и за которую почти рабски держался, исчерпала до предела производственные возможности страны.

Единство и сплоченность, которые Хонеккер и Андрей Громыко демонстрировали на торжествах по поводу 35-й годовщины ГДР, едва маскировали ужесточившуюся конфронтацию. Советский Союз увидел лишь еще одно подтверждение своему несгибаемому курсу, когда Рейган, несмотря на все протесты, разместил в Европе ракеты “Першинг” и провозглашением программы “звездных войн” продемонстрировал решимость вести неослабную гонку вооружений.