Эмиль Верхарн: Стихотворения, Зори. Морис Метерлинк: Пьесы - Морис Метерлинк

ее приход. Пойди посмотри, не освещает ли он путь робким шагам женщины, которая жертвует собой ради всех, которая спасает не только свой народ, но и меня… Нет, нет, я пойду сам!.. Я не хочу, чтобы чужие глаза, даже глаза моего друга, хотя бы на одно мгновение раньше, чем я, увидели счастье, которого я жду измлада, с малолетства… (Идет к выходу, отодвигает ковер и глядит в темноту.) Огонь зажегся, Ведио!.. Взгляни! Он ярок до того, что ослепляет ночь!.. По-видимому, его зажгли на колокольне… Он навис над ночною тьмой… Это единственный огонь во всем городе… О, никогда еще Пиза не возносила к небу такого дивного светоча, столь долгожданного и нежданного!.. О мои славные пизанцы! Сегодня вечером у вас будет праздник, и вы его запомните навсегда. А я — если б я спас не Пизу, а свой родной город, я бы все же не так ликовал!..

Ведио (хватает его за руку). Идемте в палатку! С той стороны идет мессере Тривульцио…

Принчивалле (входит в палатку). Да, ничего не поделаешь… Впрочем, разговор у нас с ним будет короткий… (Подходит к столу и начинает рыться в бумагах.) Три его письма у тебя?

Ведио. Только два…

Принчивалле. Два перехваченных и нынешний приказ?..

Ведио. Письма — вот они, а приказ вы скомкали…

Принчивалле. Я слышу шаги Тривульцио…

Часовой отодвигает ковер. Входит Тривульцио.

Явление второе

Те же и Тривульцио.

Тривульцио. Вы заметили сигнальный огонь на колокольне?..

Принчивалле. Вы думаете, это огонь сигнальный?..

Тривульцио. Уверен… Мне надо с вами переговорить, Принчивалле…

Принчивалле. Я вас слушаю. Оставь нас, Ведио, но только далеко не уходи. Ты мне еще понадобишься…

Ведио уходит.

Тривульцио. Вам ведомо, Принчивалле, как я вас чту. Я неоднократно доказывал свое уважение к вам на деле, и вы об этом наслышаны, но о некоторых доказательствах вам пока еще ничего не известно, ибо политика Флоренции, которую принято считать вероломной, хотя в сущности это политика мудрая — и только, требует, чтобы многое скрывалось долгое время даже от тех, кому не воспрещен доступ в ее святая святых. Мы все повинуемся ее предначертаниям, исполненным глубокого смысла. Каждому из нас надлежит безропотно нести бремя ее тайн, составляющих духовную мощь нашей родины. Надобно вам знать, что своим неуклонным продвижением по службе, тем, что, несмотря на вашу молодость и темное происхождение, вам неукоснительно вверялось командование отборными воинскими частями республики, вы отчасти обязаны мне. Впрочем, нам ни разу не пришлось раскаяться в нашем выборе. Но дело в том, что с некоторых пор против вас образовалась целая партия. Не знаю, — может быть, я, раскрывая козни ваших врагов, тем самым жертвую своим долгом во имя истинно дружеского расположения к вам. Но слепое исполнение долга часто бывает вреднее самого безрассудного мягкосердечия. Итак, я считаю необходимым поставить вас в известность, что ваша медлительность, ваша нерешительность подвергаются резким нападкам. Некоторые даже подозревают вас в измене. Поступившие за последнее время доносы усилили эти подозрения. Они произвели крайне неблагоприятное впечатление на ту часть городского совета, которая была и до этого вам враждебна. Раздавались голоса, требовавшие немедленно взять вас под стражу и отдать под суд. К счастью, меня вовремя известили. Я выехал во Флоренцию и без труда опроверг все эти изветы. Я за вас поручился. Теперь вы должны оправдать мое доверие, а доверяю я вам вполне. Но если вы по-прежнему будете бездействовать, то мы погибли. Мой сослуживец, мессере Маладура, окружен под Биббиеной войсками венецианского комиссара. Еще одно войско движется на Флоренцию с севера. Город в кольце. Но все еще можно поправить, если вы назначите на завтра долгожданный приступ. Тогда высвободится наше лучшее войско и лучший наш полководец — единственный, не ведавший поражений. Мы вернемся во Флоренцию, вернемся с гордо поднятой головой, вернемся триумфаторами, и вчерашние ваши враги превратятся в ваших приверженцев и самых горячих поклонников.

Принчивалле. Это все, что вы хотели мне сказать?

Тривульцио. Почти. Я умолчал о том, что искренняя приязнь, которую я почувствовал к вам при первом же знакомстве, росла во мне с каждым днем… Она окрепла, несмотря на трудное положение, в которое ставят нас законы — законы часто противоречивые, требующие, чтобы в опасные моменты власть главнокомандующего уравновешивалась таинственным могуществом Флорентийской республики, скромным представителем которой на то время, пока грохочут пушки, являюсь я…

Принчивалле. Я только что получил вот этот приказ. Он составлен вами?..

Тривульцио. Да.

Принчивалле. Это ваш почерк?

Тривульцио. Конечно, мой. Какие тут могут быть сомнения?

Принчивалле. А эти два письма вы узнаете?

Тривульцио. Да, пожалуй… Впрочем, наверное сказать не могу… О чем в них говорится?.. Я хотел бы знать…

Принчивалле. Достаточно того, что знаю я.

Тривульцио. Ах, это те два письма, которые вы перехватили? На это я и рассчитывал… Моя цель достигнута.

Принчивалле. Я вам не дитя. Не будем прибегать к недостойным приемам и прекратим этот разговор — я спешу получить высочайшую награду, в сравнении с ней самое пышное торжество, которое может устроить в мою честь Флоренция, для меня ничто… В этих письмах вы на меня клевещете, клевещете отвратительно, возмутительно, клевещете без всякой надобности, только ради удовольствия мне навредить и чтобы заранее оправдать скупость неблагодарной Флоренции, которая всякий раз трясется от страха, как бы признательность наемнику-победителю не обошлась ей слишком дорого… Вы всё так искусно подстроили, что минутами сам начинаешь сомневаться в собственной невиновности!.. Бессильный и близорукий завистник, яростный злопыхатель, вы исказили, очернили, опорочили каждый мой шаг, начиная с первых дней осады вплоть до того блаженного мига, когда я наконец прозрел и решил оправдать ваши подозрения. Я велел снять точные копии с ваших писем, а затем отослал их во Флоренцию. Ответы я перехватил. Вам верят на слово. Верят тем охотнее, что сами же подсказали вам, как писать на меня доносы. Меня судили заочно и приговорили к смертной казни… Будь я даже чист, как ангел, я бы неминуемо пал под бременем тяжких улик… И вот я быстрым движением рву ваши слабые цепи и опережаю вас… До сих пор я не был изменником, но после этих двух писем я замыслил погубить вас… Сегодня вечером я предам вас, вас и ваших бездарных начальников, предам со всей жестокостью, со всей беспощадностью, на какую я только способен… И это будет мой самый благородный поступок: я сделаю все для того, чтобы развеять