Переворот.ru (СИ) - Маркеев Олег Георгиевич

«Государство бессильно перед слугами Антихриста. Отныне мы, дети Иисуса Христа, Великая Тайная Инквизиция Российская, будем судить, карать и миловать.

Приговоры уже вынесены, но время покаяться ещё есть.

Зверь проник в наш дом. Но в наших руках — Огненный меч Веры».

Вместо печати была пририсована оскаленная морда пса.

«А вот теперь будет истерика», — затаившись, подумал Злобин.

Глава двадцать третья

«Последний парад наступает…»

16:00 (в.м.)

Волкодав

Сидеть на толстом стеклопакете, зная, что под ним триста метров пустоты, ощущение не передаваемое. Громов положил ладони на стекло, а показалось, что оперся в заледеневший слой холодного воздуха. Внизу все выглядело маленьким и каким-то не настоящим.

Он и сам себя казался не настоящим, искусственным существом, только что вытащенным из пробирки. Гомункулус ещё не освоился в новом для себя мире и взирал вокруг с искренним детским любопытством.

Сидящий рядом хмурый дядька с подозрением покосился на Громова.

— Что смотришь, дядя? — глупо усмехнулся Громов.

— Ты не под кайфом? Глаза чумные.

— Типа того. Эйфория у меня. Если культурно выражаться. Вас Василий Васильевич зовут, я слышал?

— Да. А тебя как?

— Раньше — Гром. А, как сейчас, ещё не придумал. Не знаете, как звали самого последнего человека?

Василий Васильевич с недоверием посмотрел в глаза Громову.

— Первого звали Адам. А последнего… Фиг его знает.

— Мент его звали! Ха-ха-ха…

Громова просто распирало от смеха. Весёлые пузырьки вспенились в крови и ударили в голову. Он ничего не мог с собой поделать. Знал, что это начало безумия. Но ни сил, ни желания удерживать сознание от погружения в искрящуюся пену веселья у него не было.

Резкий тычок под ребра заставил охнуть от боли. Вслед за мутной теменью болевого шока пришла полная, кристальной чистоты ясность сознания.

— Смеялку завали, урод, — зло процедил Василий Васильевич. — Я был ментом.

Громов отдышался.

— Верю, Василий Васильевич, ох, по-ментовски бьёте. Я тоже — был ментом. Сутки назад ещё — был.

— А к этим архаровцем как прибился?

Громов через силу улыбнулся.

— Примерно, как вы, Василий Васильевич. Жертва собственного благородства. Девочка-каратистка кем вам доводится?

— Дочка друга, — помедлив, ответил Василий Васильевич.

— У девочки, как я понял, шило в одном месте.

— Есть такое дело, — тяжко вздохнул Василий Васильевич.

— И на чем её взяли?

— Не твоё дело!

— Значит, на большой любви, — заключил Громов.

Василий Васильевич зло зыркнул на него и отвернулся.

Громов оглянулся через плечо. Останкинский центр и прилегающие к нему окрестности были, как на ладони. Но тёмный тропинкам дорог к Останкину тянулись игрушечные зелёные грузовички, расталкивая на обочины крохотных цветных букашек.

— О, нас, по ходу, обкладывать начинают, — протянул он. — Васили Васильевич, если дёргать решили, самое время.

— Я без Карины никуда не уйду. Отца не сберёг, так хоть его дочке погибнуть не дам.

— Хорошо вам. Хоть какая-то цель. А мне даже и помирать не за что.

Василий Васильевич повернулся к нему, тяжело засопел в лицо.

— Ты меня, пацан, не разводи. Я внутрикамерной агентурой рулил, когда ты на горшке сидел!

— Охотно верю. — Громов рывком встал на ноги. — Только на этот раз развели вас, как лоха.

Он успел отступить, и лягнувшая нога Василия Василевича, прошла мимо цели.

На верхнем ярусе галереи отрылись двери лифта. Послышались мерные шаги и бравурный мотивчик «Варяга». Пел человек с чувством, но дико фальшивя.

Хартман спустился по лесенке, продолжая напевать.

— Парам-пам-парам-па… Наш верный «Варяг», последний парад… Па-ру-рару…

Он с усмешкой осмотрел сидящего на полу Василия Васильевича и стоявшего напротив него в оборонительной стойке Громова.

— Уже передрались, сидельцы? На минуту нельзя оставить.

Он подошёл ближе. Посмотрел на панораму Москвы.

— Вавилон, епона мать… И другому не бывать.

Василий Васильевич, кряхтя, поднялся на ноги.

— Послушайте, вы…, - начал он.

— Не хочу, — поморщившись, оборвал его Хартман.

Заложил руки за спину. По распахнувшимся пиджаком Громов увидел кобуру. Пистолет был массивный, не пукалка-«макаров».

Хартман пару раз покачался с пятки на носок. Резко развернулся.

— Пошли, — бросил он, не оглядываясь.

Ни у лифта, ни внутри кабины охранников не было.

«Божественная беспечность», — мелькнуло в голове Громова.

Хартман, беззаботно мурлыча «Варяга», вошёл первым. Встал, прижавшись спиной к зеркальной стене.

Василий Васильевич вошёл за ним, Громов последним.

Едва стукнули, сомкнувшись, створки дверей и пол надавил в ступни, Василий Васильевич качнулся вперёд, выбросил руку и выхватил из-под мышки Хартмана пистолет.

Хартман даже не вздрогнул, когда ствол оперся ему в живот.

Щёлкнул предохранитель.

— Стреляй, — прошептал Хартман, спокойно глядя в глаза Василию Васильевичу.

В зеркало Громову было видно, как от ненависти судорога корёжит лицо бывшего мента.

— Ещё успею, — прошипел Василий Васильевич.

— Зря. Шанс я тебя дал. Извини.

Хартман неуловимым движением перехватил руку, сжимавшую пистолет. Указательный палец заклинил курок.

Ребром правой ударил в сгиб локтя, кисть Василия Васильевича сама собой взлетела вверх. Ствол оперся в горло. Хартман вывернул ему кисть, зафиксировав в нужном положении. И убрал указательный палец с курка.

— Стреляй. — В темных глазах Хартмана вспыхнул огонь.

Василий Васильевич глухо застонал от боли. Скрюченный палец отлепился от спускового крючка.

— И сейчас не хочешь? — усмехнулся Хартман. — Так зачем же ты живёшь? Ни в себя, ни в меня кишка тонка выстрелить.

Пол под ногами Громова мягко ударил в ступни. Кабина замерла. Распахнулись створки дверей.

Хартман лишь чуть повёл плечами. Мощный импульс сорвал Василия Васильевича с места, швырнул в воздух и выбросил из лифта в почти горизонтальный полет.

Он упал тяжко, грузно ударившись телом об пол.

Хартман протянул пистолет Громову.

— Может, ты хочешь выстрелить?

Громов с трудом оторвал взгляд от рифлёной рукоятки «Магнума». Пистолет был красив и страшен, как породистый бойцовский пёс. Но никакого желания выхватить ствол и загнать пулю в цель Громов в себе не ощутил. Полная пустота и безразличие.

— Я знаю, что это ничего не изменит.

Хартман пробуравил его глаза пристальным взглядом.

— Правильно.

Он убрал ствол в кобуру. Вытолкнул Громова их лифта.

Двое боевиков уже подняли Василия Васильевича на ноги. Кисти ему вывернули в болевом захвате, заставив стоять, вытянувшись в струнку. Третий боевик на всякий случай держал жертву на прицеле короткоствольного автомата.

— Отпустите, — распорядился Хартман.

Не говоря ни слова, свернул налево. На распахнутой створке дверей Громов успел прочитать: «Резервная студия». На косяке болталась грубо сорванная печать.

В узком коридоре трое боевиков сноровисто доставали оборудование и бухты проводов из хромированных ящиков. Замерли, увидев вошедших.

Хартман отдал короткую команду на незнакомом Громову языке, и работа закипела с прежней силой.

16:08 (в.м.)

Огнепоклонник

Хартман вошёл в крохотный кабинет, сел за стол, молча указал Громову и Василию Васильевичу на свободные кресла напротив стола.

Кабинет после знаменитого пожара явно подвергли капитальному ремонту, но с тех пор так и не использовали. С мебели не сорвали защитную плёнку, стеллаж был пуст. На полу стоял распахнутый стальной ящик. Громов со своего места разглядел в нем плотные ряды видеокассет и пару толстых папок.