На лобном месте. Литература нравственного сопротивления. 1946-1986 - Свирский Григорий Цезаревич

То в одном, то в другом месте появляются машинописные журналы, которые вряд ли отличались бы от обычных школьных или студенческих «изданий», если бы впоследствии за эту машинопись не давали тюремных сроков. Подобных журналов было тогда намного больше, чем принято думать. Молодежь не могла и не хотела молчать. Я знаю несколько рукописных школьных журналов 1956 г., в одном из которых передовая начиналась с детской непосредственностью:

«Сталин — гад!»

В 1956 году перепуганные воспитатели лишь всплескивали руками. В 60-х, увы, замелькали газетные заметки «из зала суда»; только от них и начался отсчет рукописного бунтарства.

Первые машинописные журналы молодежи — «Синтаксис» и «Бумеранг».

«Синтаксис» составил Александр Гинзбург, «Бумеранг» — бывший студент-историк Владимир Осипов, исключенный из университета в 59-м году за публичный протест против ареста своего однокурсника.

«Синтаксис» выпускался зимой и весной 60-го года. «Бумеранг» — в ноябре. Вскоре появился и машинописный журнал «Феникс-61», вдохновителем и редактором которого был молодой поэт Юрий Галансков.

Распространялись также «Сфинксы», поэтические сборники совсем юных с несколько претенциозным названием «СМОГ» (Сила, мысль, образность, глубина»).

Молодежь выходит на площадь. Не на Сенатскую. На площадь Маяковского в Москве.

Я был свидетелем разгона одной такой молодежной демонстрации. После чтения стихов на площади Маяковского толпа человек в двести отправилась к Союзу писателей СССР, чтобы заявить о своем праве участвовать в духовной и литературной жизни.

В разгон демонстрации включилась служба охраны посольств, расположенных на улице, служба особая, оснащенная радиопередатчиками, которых тогда еще не было у простых милиционеров. Буквально через несколько минут подъехали черные «Волги», и организаторы демонстрации были мгновенно, с профессиональным умением, брошены в легковые машины и увезены. Демонстранты, оказавшиеся без вожаков, были рассеяны.

Я окликнул одного из бежавших, который, вырвавшись из рук подъехавших дружинников, заметался, втолкнул его в двери писательского клуба, а потом провел его сквозь весь клуб и выпустил с другой стороны, на улицу Воровского. Он успел только сказать, что они шли от памятника Маяковскому.

Так началась расправа над студенчеством. А поначалу ничего не предвещало, казалось, такого поворота событий…

…29 июля 1958 года в Москве был официально открыт памятник поэту Владимиру Маяковскому. Министр культуры Михайлов произнес речь. Старый, «номенклатурный» поэт Тихонов перерезал ленту, в заключение несколько признанных властью поэтов читали свои стихи.

А когда кончили, выяснилось, что не только они хотели б прочитать свои стихи. От желающих декламировать отбою не было.

После многих лет разобщения этот стихийно возникший интерес людей друг к другу понравился. Молодые люди решили собираться у памятника Маяковскому по крайней мере раз в месяц и читать стихи.

Читали здесь и разрешенное, и неразрешенное — Гумилева, Ахматову. Декламировали свои стихи, изредка талантливые.

Возникли дискуссии. В самом центре Москвы! Такого не было почти полвека. Юноши и девушки спорили о новых книгах, волновавших всех, — прежде всего о книгах Дудинцева «Не хлебом единым», Тендрякова «Ухабы», о статье Вл. Померанцева «Об искренности в литературе», напечатанной в «Новом мире» еще в конце 1953 года.

Сталин был низвергнут. Как пел Галич чуть позднее: «Оказался наш отец Не отцом, а сукою»…

Естественно, молодежь восстала против всякой регламентации. Александр Гинзбург заявил, что он будет помещать в «Синтаксисе» произведения любых направлений. Тут были и антисталинские стихи, и просоветские, и религиозные, и формалистические.

До своего ареста в июле 1960 года Александр Гинзбург успел выпустить три номера. В журнале не было критических статей, почти не наскребли и прозы, — стихи и стихи. Этого оказалось достаточно для ареста.

…Ожила не только поэзия. На частных квартирах, как известно, стали выставлять свои картины молодые художники.

Хороши были картины или плохи — не буду сейчас рассматривать эту сторону дела. Разные были картины. Разные стихи. Важно другое. И картины, и самодеятельные журналы были первой открытой атакой на конформизм в искусстве.

Юные протестанты были все еще столь наивны, что не только проводили демонстрации на улицах усиленной охраны, но и пытались доказать следователям КГБ неконституционность их арестов, скажем, неконституционность 70-й статьи УК РСФСР.

В самом деле, ведь Конституцией СССР разрешена свобода слова. Владимир Осипов, позднее ставший неославянофилом и редактором журнала «Вече» (об этом будем говорить особо), рассказывает, что арестованный вместе с ним Илья Бокштейн всем кагебистам доказывал антиконституционность 70-й статьи УК, говорящей об измышлениях, порочащих советский строй, как о составе преступления…

«Исторически под свободой слова, — говорил Бокштейн, — всегда понималось право на критику. Свободу восхваления предоставлял любой деспот».

Хоть и начались аресты, но встречи на площади Маяковского продолжались. Главными организаторами молодежи были теперь Юрий Галансков, Владимир Буковский, Виктор Хаустов… А затем отпущенные, ко всеобщей радости, Вл. Осипов и Илья Бокштейн.

В апреле 61-го года, в дни «всенародного торжества» в честь полета Гагарина в космос, собравшиеся поэты, как только один из них начал читать критические стихи, были зверски избиты и разогнаны, т. к. их критика звучала нестерпимым диссонансом космическому счастью. Поэты получили по 10–15 суток ареста, по статье «за мелкое хулиганство». Они продолжали собираться, активисты этого преследуемого «клуба», — среди них Эдуард Кузнецов, Анатолий Иванов, Илья Бокштейн, Вл. Осипов.

Молодые люди вряд ли подозревали, что, собравшись вместе, они уже не просто инакомыслящие. Они образуют «группу», а за «групповые размышления» о будущем СССР, увы, дают такие же тюремные сроки, как порой на Западе — за убийство.

По семь лет тюрьмы получили и Эдуард Кузнецов и Владимир Осипов. Бокштейн — пять. Туберкулезнику, решили, хватит и пяти… Хотя им приписывали чуть ли не террор, совершенно очевидно, что ребят посадили за… чтение стихов на площади Маяковского.

Суд над Синявским и Даниэлем ускорил процессы духовного созревания. Рукописный журнал «Феникс-66», подготовленный Юрием Галансковым, стал остро политическим. Его передовая, обращенная к властям, завершалась такими словами: «Вы можете выиграть этот бой, но все равно вы проиграете эту войну. Войну за демократию и Россию».

Это стоило ему жизни. Он получил семь лет и, как известно, погиб в лагере. У Галанскова была язва желудка, его намеренно не лечили, затем положили на операционный стол, и он умер под ножом. Гинзбурга упрятали за колючую проволоку на пять лет, он дождался освобождения, затем диссиденты именно его посчитали достойным быть распорядителем средств для политзаключенных и их семей, поступающих из-за рубежа.

В условиях тоталитаризма всякий мыслящий опасен: в потенции он — инакомыслящий. Всякий честный, не идущий на сделку с совестью, — опасен вдвойне. А кристально честный — уж просто заклятый враг.

«Народная власть» расправились прежде всего с ними.

Остальным все тот же Николай Грибачев объяснил в передовой статье «Литературной газеты»: «Что это значит быть революционером в наше время?»

Он кричал с трибун, что в каждом потоке есть пена, и что смутьяны и есть пена, грязная пена. На университетском собрании я его слышал сам. Он обличал студентов, просивших их избавить от бездарных преподавателей марксизма.

«…Вы — пена! Грязная пена!»

Остальным писателям этой темы запрещалось даже касаться.

…А что же тогда писателям разрешалось?

Публицистам позволяли — недолго — спасать озеро Байкал от загрязнения. (В. Чивилихин, «Октябрь», IV, 1963 г.; О. Волков, «Литературная газета» от 6/II 65 г.)

Сатирикам — писать о прачечных (Лиходеев, 3/III, там же).